я далее по
ковру своею развалистою походкой. - Что нового у нас?
- Михаил Андреевич везет завещание в Москву.
- Да-а?
- Он запечатал его в конверт и сдал мне.
- Вам? как это мило с его стороны. Ропшин встал и хотел раскланяться.
- Куда же вы? - остановила его Бодростина.
- Я все сказал вам, - отвечал Ропшин и отозвался, что у него много дел.
- Ах, полноте, пожалуйста, с вашими делами: всех дел вовек не
переделаешь. Скажите лучше мне: вы можете меня удостоверить, что эта бумага
действительно приготовлена и везется в Москву?
- О, к сожалению, ничего нет легче: она со мной, в моем портфеле. Вы,
может быть, желали бы ее видеть... я нарочно взял с собою.
- Да; я даже прошу вас об этом.
Ропшин вышел и, явясь через минуту, застал Глафиру Васильевну снова
пред камином: ее опять, кажется, знобило, и она грелась в той же позе на том
же табурете, на котором сидела до прихода Ропшина.
- Вы нездоровы? - робко спросил молодой человек, кинув на нее
влюбленный, участливый взгляд.
- Немножко зябну.
- Вечер свеж, - отвечал секретарь, доставая конверт из портфеля.
- Oui, le feu est un bon compagnon се soir {Да, огонь - хороший товарищ
в этот вечер (фр.).}, - уронила она, зевая. Глафира Васильевна взяла
конверт, внимательно прочла надпись и заметила, что она никогда не знала,
как подобные документы надписываются.
- Вот там, на столе, есть карандаш, - прошу вас, спишите мне эту
надпись.
Ропшин встал и хотел взять конверт.
- Нет, вы пишите, я продиктую вам, - сказала Бодростина, и когда
секретарь взял карандаш и бумагу, Глафира Васильевна прочитала ему надпись и
затем бросила конверт в огонь и, встав, заслонила собою пылающий камин.
Ропшин остолбенел, но потом быстро бросился к ней, но был остановлен
тихим, таинственным "т-сс", между тем как в то же самое время правая рука ее
схватила его за руку, а белый мизинец левой руки во всю свою длину лег на
его испуганные уста.
- Вы не употребите же против меня силы, да и это теперь было бы
бесполезно, вы видите, конверт сгорел. Берите скорее точно такой другой и
делайте на нем ту же надпись. Они должны быть похожи как две капли воды.
- Что же я положу в другой конверт?
- Вы положите в него... лист чистой бумаги.
- Великий Боже!
- Не ужасайтесь, бывают дела гораздо страшнее, и их люди бестрепетно
делают для женщин и за женщин, - это, надеюсь, еще далеко не тот кубок,
который пили юноша, царь и пастух в замке Тамары.
- Вы можете еще шутить!
- Нимало, вам не грозит никакая опасность! что бы ни случилось, вы
можете отвечать, что это ошибка и только.
- Я потеряю мое место.
- Очень может быть, но о таких вещах пред женщиной не говорят. И с этим
Бодростина, не давая опомниться Ропшину, достала из его портфеля пачку
конвертов и сунула в один из них загодя приготовленный, исписанный лист, -
этот лист было старое завещание.
- Не стойте посреди пути: минуты дороги. Где печать? - спросила она
живо.
Ропшин молча вынул из кармана гербовую печать, которою Глафира
Васильевна собственною рукою запечатала конверт, и сказала: "надпишите!"
Секретарь сел и взял перо, но рука его тряслась и изменяла ему.
- Прежде немножко успокойтесь, - вы очень взволнованы, вас надо
вылечить, бедный ребенок, - и с этим она обняла его и
ковру своею развалистою походкой. - Что нового у нас?
- Михаил Андреевич везет завещание в Москву.
- Да-а?
- Он запечатал его в конверт и сдал мне.
- Вам? как это мило с его стороны. Ропшин встал и хотел раскланяться.
- Куда же вы? - остановила его Бодростина.
- Я все сказал вам, - отвечал Ропшин и отозвался, что у него много дел.
- Ах, полноте, пожалуйста, с вашими делами: всех дел вовек не
переделаешь. Скажите лучше мне: вы можете меня удостоверить, что эта бумага
действительно приготовлена и везется в Москву?
- О, к сожалению, ничего нет легче: она со мной, в моем портфеле. Вы,
может быть, желали бы ее видеть... я нарочно взял с собою.
- Да; я даже прошу вас об этом.
Ропшин вышел и, явясь через минуту, застал Глафиру Васильевну снова
пред камином: ее опять, кажется, знобило, и она грелась в той же позе на том
же табурете, на котором сидела до прихода Ропшина.
- Вы нездоровы? - робко спросил молодой человек, кинув на нее
влюбленный, участливый взгляд.
- Немножко зябну.
- Вечер свеж, - отвечал секретарь, доставая конверт из портфеля.
- Oui, le feu est un bon compagnon се soir {Да, огонь - хороший товарищ
в этот вечер (фр.).}, - уронила она, зевая. Глафира Васильевна взяла
конверт, внимательно прочла надпись и заметила, что она никогда не знала,
как подобные документы надписываются.
- Вот там, на столе, есть карандаш, - прошу вас, спишите мне эту
надпись.
Ропшин встал и хотел взять конверт.
- Нет, вы пишите, я продиктую вам, - сказала Бодростина, и когда
секретарь взял карандаш и бумагу, Глафира Васильевна прочитала ему надпись и
затем бросила конверт в огонь и, встав, заслонила собою пылающий камин.
Ропшин остолбенел, но потом быстро бросился к ней, но был остановлен
тихим, таинственным "т-сс", между тем как в то же самое время правая рука ее
схватила его за руку, а белый мизинец левой руки во всю свою длину лег на
его испуганные уста.
- Вы не употребите же против меня силы, да и это теперь было бы
бесполезно, вы видите, конверт сгорел. Берите скорее точно такой другой и
делайте на нем ту же надпись. Они должны быть похожи как две капли воды.
- Что же я положу в другой конверт?
- Вы положите в него... лист чистой бумаги.
- Великий Боже!
- Не ужасайтесь, бывают дела гораздо страшнее, и их люди бестрепетно
делают для женщин и за женщин, - это, надеюсь, еще далеко не тот кубок,
который пили юноша, царь и пастух в замке Тамары.
- Вы можете еще шутить!
- Нимало, вам не грозит никакая опасность! что бы ни случилось, вы
можете отвечать, что это ошибка и только.
- Я потеряю мое место.
- Очень может быть, но о таких вещах пред женщиной не говорят. И с этим
Бодростина, не давая опомниться Ропшину, достала из его портфеля пачку
конвертов и сунула в один из них загодя приготовленный, исписанный лист, -
этот лист было старое завещание.
- Не стойте посреди пути: минуты дороги. Где печать? - спросила она
живо.
Ропшин молча вынул из кармана гербовую печать, которою Глафира
Васильевна собственною рукою запечатала конверт, и сказала: "надпишите!"
Секретарь сел и взял перо, но рука его тряслась и изменяла ему.
- Прежде немножко успокойтесь, - вы очень взволнованы, вас надо
вылечить, бедный ребенок, - и с этим она обняла его и