на едва заметную свежесть
летнего вечера, в кабинете ее были опущены густые суконные занавесы, и в
камине пылали беловатым огнем сухие березовые дрова.
Глафира Васильевна помещалась полусидя на низком мягком табурете и
упиралась в белый мраморный откос камина ногой, обутой в простую, но изящную
туфлю из алого сафьяна.
Он ей был не лишний: она в самом деле зябла, но вдруг чуть только
всколыхнулась дверная портьера и вошедшая девушка произнесла: "Генрих
Иваныч", Бодростина сейчас же вскочила, велела просить того, о ком было
доложено, и пошла по комнате, высоко подняв голову, со взглядом ободряющей и
смущающей ласки.
В портьере показался секретарь Ропшин: бедный и бледный, нескверный и
неблазный молодой человек, предки которого, происходя от ревельских чухон,
напрашивались в немецкие бароны, но ко дню рождения этого Генриха не
приготовили ему ничего, кроме имени Ропшкюль, которое он сам переменил на
Ропшин, чтобы не походить на чухонца. Он был воспитан пристойно и с
удовольствием нес свои секретарские обязанности при Бодростине, который его
отыскал где-то в петербургской завали, и в угоду одной из сердобольных дам,
не знавших, куда пристроить этого белобрысого юношу, взял его к себе в
секретари.
Очутившись в этом старом, богатом и барском доме, Ропшин немедленно
впал в силки, которые стояли здесь по всем углам и закоулкам. У Глафиры
Васильевны была своя партия и свои агенты повсюду: в конторе, в оранжереях,
в поварских, на застольной и в прачечной. Глафира Васильевна не пренебрегала
ни сплетней, ни доносом. Ропшин, в качестве лица, поставленного одним рангом
выше камердинера и дворецкого, тоже был взят на барынину сторону, и он сам
вначале едва знал, как это случилось, но потом... потом, когда он увидал
себя на ее стороне, он проникся благоговейным восторгом к Глафире
Васильевне: он начал тупить взоры при встрече с нею, краснеть, конфузиться и
худеть. Глафира Васильевна не пренебрегала и этим: мальчик мог быть полезен,
и ему был брошен крючок. Год тому назад этот двадцатидвухлетний молодой
человек впервые взошел в кабинет Глафиры для передачи какого-то незначащего
поручения ее мужа. В кабинете на ту пору сидели Лариса Васильевна и
генеральша Синтянина. Юноша пришел в смущение при виде трех красивых женщин:
он замялся, стал говорить, ничего не выговорил, поперхнулся, чихнул, и его
маленький галстучек papillon {Бабочка (фр.).} сорвался с пуговки и улетел в
неведомые страны. У Ропшина задрожали колена и навернулись слезы. Синтяниной
и Ларисе стало и смешно и жалко, но Глафире Васильевне это дало повод
бросить крючок. Она, секунду не думая, оторвала один из бантиков своего
капота и, подавая его Ропшину, сказала: "прекрасно! с этих пор вы за это
будете мой цвет!"
Юноша поцеловал ее руку и вылетел бомбой, зацепившись за несколько
стульев...
По прошествии десяти месяцев Ропшин доставил Глафире Васильевне копию с
завещания Бодростина, вверенного его скромности, и был награжден за это
прикосновением белого пальца Глафиры Васильевны к его подбородку.
Теперь он предстал к ней с другим докладом.
Он вошел, поклонился и застенчиво пролепетал банальную французскую
приветственную фразу. Она окинула его бровью, ласково улыбнулась и, взяв его
за руку, подвела к стулу.
- Садитесь, Генрих, - сказала она, выпуская его руку и проход
летнего вечера, в кабинете ее были опущены густые суконные занавесы, и в
камине пылали беловатым огнем сухие березовые дрова.
Глафира Васильевна помещалась полусидя на низком мягком табурете и
упиралась в белый мраморный откос камина ногой, обутой в простую, но изящную
туфлю из алого сафьяна.
Он ей был не лишний: она в самом деле зябла, но вдруг чуть только
всколыхнулась дверная портьера и вошедшая девушка произнесла: "Генрих
Иваныч", Бодростина сейчас же вскочила, велела просить того, о ком было
доложено, и пошла по комнате, высоко подняв голову, со взглядом ободряющей и
смущающей ласки.
В портьере показался секретарь Ропшин: бедный и бледный, нескверный и
неблазный молодой человек, предки которого, происходя от ревельских чухон,
напрашивались в немецкие бароны, но ко дню рождения этого Генриха не
приготовили ему ничего, кроме имени Ропшкюль, которое он сам переменил на
Ропшин, чтобы не походить на чухонца. Он был воспитан пристойно и с
удовольствием нес свои секретарские обязанности при Бодростине, который его
отыскал где-то в петербургской завали, и в угоду одной из сердобольных дам,
не знавших, куда пристроить этого белобрысого юношу, взял его к себе в
секретари.
Очутившись в этом старом, богатом и барском доме, Ропшин немедленно
впал в силки, которые стояли здесь по всем углам и закоулкам. У Глафиры
Васильевны была своя партия и свои агенты повсюду: в конторе, в оранжереях,
в поварских, на застольной и в прачечной. Глафира Васильевна не пренебрегала
ни сплетней, ни доносом. Ропшин, в качестве лица, поставленного одним рангом
выше камердинера и дворецкого, тоже был взят на барынину сторону, и он сам
вначале едва знал, как это случилось, но потом... потом, когда он увидал
себя на ее стороне, он проникся благоговейным восторгом к Глафире
Васильевне: он начал тупить взоры при встрече с нею, краснеть, конфузиться и
худеть. Глафира Васильевна не пренебрегала и этим: мальчик мог быть полезен,
и ему был брошен крючок. Год тому назад этот двадцатидвухлетний молодой
человек впервые взошел в кабинет Глафиры для передачи какого-то незначащего
поручения ее мужа. В кабинете на ту пору сидели Лариса Васильевна и
генеральша Синтянина. Юноша пришел в смущение при виде трех красивых женщин:
он замялся, стал говорить, ничего не выговорил, поперхнулся, чихнул, и его
маленький галстучек papillon {Бабочка (фр.).} сорвался с пуговки и улетел в
неведомые страны. У Ропшина задрожали колена и навернулись слезы. Синтяниной
и Ларисе стало и смешно и жалко, но Глафире Васильевне это дало повод
бросить крючок. Она, секунду не думая, оторвала один из бантиков своего
капота и, подавая его Ропшину, сказала: "прекрасно! с этих пор вы за это
будете мой цвет!"
Юноша поцеловал ее руку и вылетел бомбой, зацепившись за несколько
стульев...
По прошествии десяти месяцев Ропшин доставил Глафире Васильевне копию с
завещания Бодростина, вверенного его скромности, и был награжден за это
прикосновением белого пальца Глафиры Васильевны к его подбородку.
Теперь он предстал к ней с другим докладом.
Он вошел, поклонился и застенчиво пролепетал банальную французскую
приветственную фразу. Она окинула его бровью, ласково улыбнулась и, взяв его
за руку, подвела к стулу.
- Садитесь, Генрих, - сказала она, выпуская его руку и проход