смело надеялся
закрепить за собою Ларису еще крепче, чем Глафиру Васильевну, и был вполне
уверен, что ни Бодростина и никто на свете этого плана не проникнут.
Таким образом у него предприятие нагромождалось на предприятие, и дух
его кипел и волновался. Надо было помирить петербургские долги; упрочить
здесь за собою репутацию человека, крайне интересного и страшного; добыть
большие деньги, сживя со света Бодростина и женившись на его вдове, и
закабалить себе Ларису так, чтобы она была ему до гроба крепка, крепче
всяких законных уз. Всего этого он надеялся достигнуть без риска и
опасностей. На долги он выслал проценты и был уверен, что Кишенский и его
расчетливая подруга не станут на него налегать ввиду заяснившейся для него
возможности поправиться и расплатиться; губернское общество он уже успел
собою заинтересовать без малейшего труда и даже сам нередко дивовался своему
успеху. Еще недавно ненавидевший его втайне Ропшин позвал его на именинный
вечер, где был весь сок губернской молодежи, и Горданов, войдя, едва кивнул
всем головой, и тотчас же, отведя на два шага в сторону хозяина, сказал ему
почти вслух: "Однако же какая сволочь у вас, мой милый Ропшин". Хозяин
сконфузился, гости присмирели; потом выходка эта с хохотом была разнесена по
городу. Добыть большие деньги Горданов давно знал каким образом: дело это
стояло за сорока тысячами, которые нужны были для расчета с долгами и начала
миллионной операции; надо было только освободить от мужа Бодростину и
жениться на ней, но из этих двух дел последнее несомненно устраивалось само
собою, как только устроилось бы первое. Горданов в этом был уверен,
Бодростина говорила правду, что у него была своя каторжная совесть: у
него даже был свой каторжный point d honneur, не дозволявший ему сомневаться
в существовании такой совести в Глафире Васильевне, женщине умной, которую
он, как ему казалось, знал в совершенстве. Затем оставалось прикрепить к
себе Ларису. Это дело было нелегкое: жениться на Ларисе, повторим еще раз,
Горданов не думал, а любовницей его она не могла быть по своему гордому
характеру. Он очень просто и ясно предвидел с ее стороны такую логику: если
он меня любит - пусть на мне женится, если же не хочет жениться, значит не
любит. Притом же около Ларисы стояли Синтянины, Форова, Подозеров, все эти
люди не могли благоприятствовать планам Горданова. Еще он мог, может быть,
увлечь Ларису, но рисковал не удержать ее надолго в своей власти. Могла
настать минута разочарования, а Горданов был дальнозорок; он хотел, чтобы
Лариса была неотдалима от него нигде, ни при каких обстоятельствах, не
исключая даже тех, при которых закон освобождает жену от следования за
мужем. Но понятно, что все эти сложные планы требовали времени, и Горданов,
сделавшись снова вхож в дом Бодростиных, в удобную минуту сказал Глафире,
что он не истратил одной минуты даром, но что при всем этом ему еще нужно
много времени.
- Не торопи меня, - говорил он ей, - дай мне год времени, год - не век,
и я тебе за то ручаюсь, что к концу этого года ты будешь и свободна, и
богата.
- Но завещание написано!
- Оставь ты эти письмена.
Глафира Васильевна сама знала, что нужно время, нужно оно было не для
нее, а для Павла Николаевича, который хотел действовать осторожно и, раздув
огонь, собрать жар чужими руками. На это и был здесь Вис
закрепить за собою Ларису еще крепче, чем Глафиру Васильевну, и был вполне
уверен, что ни Бодростина и никто на свете этого плана не проникнут.
Таким образом у него предприятие нагромождалось на предприятие, и дух
его кипел и волновался. Надо было помирить петербургские долги; упрочить
здесь за собою репутацию человека, крайне интересного и страшного; добыть
большие деньги, сживя со света Бодростина и женившись на его вдове, и
закабалить себе Ларису так, чтобы она была ему до гроба крепка, крепче
всяких законных уз. Всего этого он надеялся достигнуть без риска и
опасностей. На долги он выслал проценты и был уверен, что Кишенский и его
расчетливая подруга не станут на него налегать ввиду заяснившейся для него
возможности поправиться и расплатиться; губернское общество он уже успел
собою заинтересовать без малейшего труда и даже сам нередко дивовался своему
успеху. Еще недавно ненавидевший его втайне Ропшин позвал его на именинный
вечер, где был весь сок губернской молодежи, и Горданов, войдя, едва кивнул
всем головой, и тотчас же, отведя на два шага в сторону хозяина, сказал ему
почти вслух: "Однако же какая сволочь у вас, мой милый Ропшин". Хозяин
сконфузился, гости присмирели; потом выходка эта с хохотом была разнесена по
городу. Добыть большие деньги Горданов давно знал каким образом: дело это
стояло за сорока тысячами, которые нужны были для расчета с долгами и начала
миллионной операции; надо было только освободить от мужа Бодростину и
жениться на ней, но из этих двух дел последнее несомненно устраивалось само
собою, как только устроилось бы первое. Горданов в этом был уверен,
Бодростина говорила правду, что у него была своя каторжная совесть: у
него даже был свой каторжный point d honneur, не дозволявший ему сомневаться
в существовании такой совести в Глафире Васильевне, женщине умной, которую
он, как ему казалось, знал в совершенстве. Затем оставалось прикрепить к
себе Ларису. Это дело было нелегкое: жениться на Ларисе, повторим еще раз,
Горданов не думал, а любовницей его она не могла быть по своему гордому
характеру. Он очень просто и ясно предвидел с ее стороны такую логику: если
он меня любит - пусть на мне женится, если же не хочет жениться, значит не
любит. Притом же около Ларисы стояли Синтянины, Форова, Подозеров, все эти
люди не могли благоприятствовать планам Горданова. Еще он мог, может быть,
увлечь Ларису, но рисковал не удержать ее надолго в своей власти. Могла
настать минута разочарования, а Горданов был дальнозорок; он хотел, чтобы
Лариса была неотдалима от него нигде, ни при каких обстоятельствах, не
исключая даже тех, при которых закон освобождает жену от следования за
мужем. Но понятно, что все эти сложные планы требовали времени, и Горданов,
сделавшись снова вхож в дом Бодростиных, в удобную минуту сказал Глафире,
что он не истратил одной минуты даром, но что при всем этом ему еще нужно
много времени.
- Не торопи меня, - говорил он ей, - дай мне год времени, год - не век,
и я тебе за то ручаюсь, что к концу этого года ты будешь и свободна, и
богата.
- Но завещание написано!
- Оставь ты эти письмена.
Глафира Васильевна сама знала, что нужно время, нужно оно было не для
нее, а для Павла Николаевича, который хотел действовать осторожно и, раздув
огонь, собрать жар чужими руками. На это и был здесь Вис