шке. Дельная мысль! Знаете, это человек-с, который не
химеры да направления показывает...
- Да; он очень умен!
- Кроме того, говорю и о сердце. Мы с ним ведь старые знакомые и между
нами были кое-какие счетцы. Что же вы думаете? Ведь он в глаза мне не мог
взглянуть! А когда губернатор рекомендовал ему обратиться ко мне, как
предводителю, и рассказать затруднения, которые он встретил в столкновениях
с Подозеровым, так он-с не знал, как со мной заговорить!
- И вы его великодушно ободрили? - спросила снова вошедшая Глафира
Васильевна.
- Да, представьте, ободрил, - продолжал Бодростин. - Подозеров честный,
честный человек, но он в самом деле какой-то маньяк. Я его всегда уважал, но
я ему всегда твердил: перестаньте вы, Бога ради, настраиваться этими
газетными подуськиваниями. Что за болезненная мысль такая, что все крестьян
обижают. Вздор! А между тем, задавшись такими мыслями, в самом деле станешь
видеть неведомо что, и вот оно так и вышло. Горданов хлопочет о школе для
самих же крестьян, а тот противодействует. Потом агитатор этот ваш Форов
является и с ним поп Евангел, и возмущают крестьян... Ведь это-с... ведь это
же нетерпимо! Я сейчас заехал к Подозерову и говорю: мой милый друг, vous
etes entierement hors du chemin {Вы совершенно не на том пути (фp.).}, и что
же-с? - кончилось тем, что мы с ним совсем разошлись.
- Вы разошлись с Подозеровым? - воскликнул, не скрывая своей радости,
Висленев.
- Даже жалею, что я с ним когда-нибудь сходился. Этот человек спокоен и
скромен только по внешности; бросьте искру, он и дымит и пламенеет: готов на
укоризны целому обществу, зачем принимают того, зачем не так ласкают
другого. Позвольте же наконец, милостивый государь, всякому самому про себя
знать, кого ему как принимать в своем доме! Все люди грешны, и я сам грешен,
так и меня не будут принимать. Да это надо инквизицию после этого
установить! Общество должно исправлять людей, а не отлучать их.
- О, вы совершенно правы, - поддержал Висленев, натягивая на руку
перчатку.
- По крайней мере я никого не отлучаю от общения с людьми и знаю, что
человек не вечно коснеет в своих пороках, и для каждого настает своя
минута исправиться.
- Михаил Андреевич, вы божественно говорите! - воскликнул Висленев и
начал прощаться. Его немножко удерживали, но он сказал, что ему необходимо
нужно, и улетел домой, застал там Горданова с сестрой, которая была как-то
смешана, и тут же рассказал новости об обращении Бодростина на сторону Павла
Николаевича.
Меж тем Глафира Васильевна тотчас же, по выходе Висленева, спросила
мужа:
- И неужто это дойдет до того, что Горданов снова будет принят у нас в
доме?
- Да; я полагаю, - отвечал Бодростин. - Он имеет во мне нужду, да и сам
интересует меня своею предприимчивостью. Разве ты не хочешь, чтоб он был
принят?
- Мне все равно.
- О чем же и говорить! Мне тоже все равно, - произнес он и, взяв
Глафиру за обнаженный локоть, добавил: - я совершенно обеспечен: за моею
женой столько ухаживателей, что они друг за другом смотрят лучше всяких
аргусов.
- Что же вы этим хотите сказать? - спросила Глафира, но Бодростин
вместо ответа поцеловал несколько раз кряду ее руку и проговорил:
- Какая у вас сегодня свежая и ароматная кожа. А впрочем, черт возьми!
- добавил он, взглянув на часы, - j ai plusieurs
химеры да направления показывает...
- Да; он очень умен!
- Кроме того, говорю и о сердце. Мы с ним ведь старые знакомые и между
нами были кое-какие счетцы. Что же вы думаете? Ведь он в глаза мне не мог
взглянуть! А когда губернатор рекомендовал ему обратиться ко мне, как
предводителю, и рассказать затруднения, которые он встретил в столкновениях
с Подозеровым, так он-с не знал, как со мной заговорить!
- И вы его великодушно ободрили? - спросила снова вошедшая Глафира
Васильевна.
- Да, представьте, ободрил, - продолжал Бодростин. - Подозеров честный,
честный человек, но он в самом деле какой-то маньяк. Я его всегда уважал, но
я ему всегда твердил: перестаньте вы, Бога ради, настраиваться этими
газетными подуськиваниями. Что за болезненная мысль такая, что все крестьян
обижают. Вздор! А между тем, задавшись такими мыслями, в самом деле станешь
видеть неведомо что, и вот оно так и вышло. Горданов хлопочет о школе для
самих же крестьян, а тот противодействует. Потом агитатор этот ваш Форов
является и с ним поп Евангел, и возмущают крестьян... Ведь это-с... ведь это
же нетерпимо! Я сейчас заехал к Подозерову и говорю: мой милый друг, vous
etes entierement hors du chemin {Вы совершенно не на том пути (фp.).}, и что
же-с? - кончилось тем, что мы с ним совсем разошлись.
- Вы разошлись с Подозеровым? - воскликнул, не скрывая своей радости,
Висленев.
- Даже жалею, что я с ним когда-нибудь сходился. Этот человек спокоен и
скромен только по внешности; бросьте искру, он и дымит и пламенеет: готов на
укоризны целому обществу, зачем принимают того, зачем не так ласкают
другого. Позвольте же наконец, милостивый государь, всякому самому про себя
знать, кого ему как принимать в своем доме! Все люди грешны, и я сам грешен,
так и меня не будут принимать. Да это надо инквизицию после этого
установить! Общество должно исправлять людей, а не отлучать их.
- О, вы совершенно правы, - поддержал Висленев, натягивая на руку
перчатку.
- По крайней мере я никого не отлучаю от общения с людьми и знаю, что
человек не вечно коснеет в своих пороках, и для каждого настает своя
минута исправиться.
- Михаил Андреевич, вы божественно говорите! - воскликнул Висленев и
начал прощаться. Его немножко удерживали, но он сказал, что ему необходимо
нужно, и улетел домой, застал там Горданова с сестрой, которая была как-то
смешана, и тут же рассказал новости об обращении Бодростина на сторону Павла
Николаевича.
Меж тем Глафира Васильевна тотчас же, по выходе Висленева, спросила
мужа:
- И неужто это дойдет до того, что Горданов снова будет принят у нас в
доме?
- Да; я полагаю, - отвечал Бодростин. - Он имеет во мне нужду, да и сам
интересует меня своею предприимчивостью. Разве ты не хочешь, чтоб он был
принят?
- Мне все равно.
- О чем же и говорить! Мне тоже все равно, - произнес он и, взяв
Глафиру за обнаженный локоть, добавил: - я совершенно обеспечен: за моею
женой столько ухаживателей, что они друг за другом смотрят лучше всяких
аргусов.
- Что же вы этим хотите сказать? - спросила Глафира, но Бодростин
вместо ответа поцеловал несколько раз кряду ее руку и проговорил:
- Какая у вас сегодня свежая и ароматная кожа. А впрочем, черт возьми!
- добавил он, взглянув на часы, - j ai plusieurs