н его тоже ласкал. В их доме
Иосаф Платонович приютился, как в тихой каютке во время всеобщего шторма, а
шторм, большой шторм заходил вокруг. Едва Висленев стал, по легкомысленности
своей, забывать о своем оброчном положении и о других своих петербургских
обязательствах, как его ударила новая волна: гордановский портфель, который
Висленев не мог представить своему другу иначе как с известным нам надрезом.
Это была очень тяжкая минута в жизни Иосафа Платоновича, минута, которую он
тщетно старался облегчить всяким лебезеньем и вызовом пополнить все, если
хоть капля из ценностей, хранящихся в портфеле, пропала.
Горданов только засмеялся и, отбросив в сторону портфель, сказал
Висленеву:
- Молодец мальчик, и вперед так старайся.
- Что же, ты думаешь, может быть, что это я?..
- Ничего я не думаю, - сухо отвечал Горданов, отходя и запирая портфель
в комод.
- Нет, если ты что подозреваешь, так ты лучше скажи. Ведь я тебе
говорил, я говорил тебе...
- Что такое ты мне говорил? Я всего говоренного тобою в памятную книжку
не записываю.
- Я говорил тебе в ту ночь или в тот вечер: возьми, Паша, от меня свой
портфель! А ты не взял. Зачем ты его не взял? Я ведь был тогда с дороги,
уставши, как и ты, и потом...
- Продолжайте, Иосаф Платонович.
- Потом я не знаю образа жизни сестры.
Горданов обернулся, посмотрел на него пристальным взглядом.
- Черт его знает, кто это мог сделать? - продолжал, оправдываясь,
Висленев. - Мне кажется, я утром видел платье в саду... Не сестрино, а
чье-то другое, зеленое платье. Портфель лежал на столе у самого окна, и я
производил дознание...
- Ну, так и поди же ты к черту со своим дознанием! Ты готов сказать,
что твоей сестре кто-нибудь делает ночные визиты.
- Неправда, я этого не скажу.
- Неправда?.. Полно, друг, я тебя знаю и, отдавая тебе портфель, хотел
нарочно еще раз поиспытать тебя: можно ли на тебя хоть в чем-нибудь
положиться?
- И что же - ни в чем?
- Решительно ни в чем.
- Ну после этого, Павел Николаевич...
- Нам с вами остается раскланяться?
- Да, предварительно рассчитавшись, разумеется. Не беспокойся, я мои
долги всегда помню и плачу. Я во время моих нужд забрал у тебя до девятисот
рублей.
- Не помню, не считал.
- Что ж, ты разве думаешь, что больше?
- Я говорю тебе: не помню, не считал.
- Ну так я тебя уверяю, что всего девятьсот, у меня каждый грош
записан, и вот тебе расписка.
Висленев схватил перо, оторвал полулист бумаги и написал расписку в
тысячу восемьсот рублей.
- Это зачем же вдвое? - спросил Горданов, когда тот преподнес ему
листок.
- Да так уж и бери, пожалуйста, я не знаю, когда я тебе отдам...
- Полно, милый друг! Где тебе отдавать?
- Павел Николаевич, не говори этого! Я бесчестного дела сделать не
хочу, я пишу вдвое, потому что... так писал, так и привык; но я отдам тебе
все, что перехватил.
- Перехватил! - засмеялся Горданов.
- Да, перехватил и еще перехвачу и разочтусь.
- Нет, уж негде тебе, брат, перехватывать, все перехваты пересохли.
- Негде! Ошибаешься, я у сестры перехвачу и вывернусь. Горданов снова
засмеялся и проговорил:
- Ты бы себе и фамилию у кого-нибудь перехватил. Тебе так бы и зваться
не Висленев, а Перехватаев.
- А вот увидишь ты: перехвачу.
- Перехвати, с
Иосаф Платонович приютился, как в тихой каютке во время всеобщего шторма, а
шторм, большой шторм заходил вокруг. Едва Висленев стал, по легкомысленности
своей, забывать о своем оброчном положении и о других своих петербургских
обязательствах, как его ударила новая волна: гордановский портфель, который
Висленев не мог представить своему другу иначе как с известным нам надрезом.
Это была очень тяжкая минута в жизни Иосафа Платоновича, минута, которую он
тщетно старался облегчить всяким лебезеньем и вызовом пополнить все, если
хоть капля из ценностей, хранящихся в портфеле, пропала.
Горданов только засмеялся и, отбросив в сторону портфель, сказал
Висленеву:
- Молодец мальчик, и вперед так старайся.
- Что же, ты думаешь, может быть, что это я?..
- Ничего я не думаю, - сухо отвечал Горданов, отходя и запирая портфель
в комод.
- Нет, если ты что подозреваешь, так ты лучше скажи. Ведь я тебе
говорил, я говорил тебе...
- Что такое ты мне говорил? Я всего говоренного тобою в памятную книжку
не записываю.
- Я говорил тебе в ту ночь или в тот вечер: возьми, Паша, от меня свой
портфель! А ты не взял. Зачем ты его не взял? Я ведь был тогда с дороги,
уставши, как и ты, и потом...
- Продолжайте, Иосаф Платонович.
- Потом я не знаю образа жизни сестры.
Горданов обернулся, посмотрел на него пристальным взглядом.
- Черт его знает, кто это мог сделать? - продолжал, оправдываясь,
Висленев. - Мне кажется, я утром видел платье в саду... Не сестрино, а
чье-то другое, зеленое платье. Портфель лежал на столе у самого окна, и я
производил дознание...
- Ну, так и поди же ты к черту со своим дознанием! Ты готов сказать,
что твоей сестре кто-нибудь делает ночные визиты.
- Неправда, я этого не скажу.
- Неправда?.. Полно, друг, я тебя знаю и, отдавая тебе портфель, хотел
нарочно еще раз поиспытать тебя: можно ли на тебя хоть в чем-нибудь
положиться?
- И что же - ни в чем?
- Решительно ни в чем.
- Ну после этого, Павел Николаевич...
- Нам с вами остается раскланяться?
- Да, предварительно рассчитавшись, разумеется. Не беспокойся, я мои
долги всегда помню и плачу. Я во время моих нужд забрал у тебя до девятисот
рублей.
- Не помню, не считал.
- Что ж, ты разве думаешь, что больше?
- Я говорю тебе: не помню, не считал.
- Ну так я тебя уверяю, что всего девятьсот, у меня каждый грош
записан, и вот тебе расписка.
Висленев схватил перо, оторвал полулист бумаги и написал расписку в
тысячу восемьсот рублей.
- Это зачем же вдвое? - спросил Горданов, когда тот преподнес ему
листок.
- Да так уж и бери, пожалуйста, я не знаю, когда я тебе отдам...
- Полно, милый друг! Где тебе отдавать?
- Павел Николаевич, не говори этого! Я бесчестного дела сделать не
хочу, я пишу вдвое, потому что... так писал, так и привык; но я отдам тебе
все, что перехватил.
- Перехватил! - засмеялся Горданов.
- Да, перехватил и еще перехвачу и разочтусь.
- Нет, уж негде тебе, брат, перехватывать, все перехваты пересохли.
- Негде! Ошибаешься, я у сестры перехвачу и вывернусь. Горданов снова
засмеялся и проговорил:
- Ты бы себе и фамилию у кого-нибудь перехватил. Тебе так бы и зваться
не Висленев, а Перехватаев.
- А вот увидишь ты: перехвачу.
- Перехвати, с