м месте, но это была
его ошибка: Бодростина и в помышлении не имела быть когда-нибудь его женой.
Она хотела отблагодарить его, когда будет свободна, и потом распорядиться
своею дальнейшею судьбой, не стесняясь никакими обязанностями в прошлом.
Бодростина отдыхала на другой сладкой мечте, которая неведомо когда и как
вперилась в ее голову: она хотела быть женой человека, по-видимому, самого
ей неподходящего. Она мечтала о муже, вполне добром и честном: она мечтала,
как бы ей было приятно осчастливить такого человека, скрыв и забыв прошлое.
В натуре Глафиры Васильевны была своего рода честность, она была бы честна и
даже великодушна, если бы видела себя самовластною царицей; но она
интриговала бы и боролась, и честно и бесчестно, со всеми, если бы
царственная власть ее не была полною и независимою в ее руках. "Страстям
поработив души своей достоинства", она была бессильна, когда страсть
диктовала ей бесчестные мысли, но она не любила зла для зла: она только не
пренебрегала им как орудием, и не могла остановиться. Прошлое ее ей самой
представлялось чрезмерною, непростительною глупостью, из которой она
выделяла только свое замужество. Тут она немножко одобряла свои действия, но
все затем происходившее опять, в собственных ее глазах, было рядом ошибок,
жертвой страстям и увлечениям. Продолжительное пассивное выжидание последних
лет было, положим, сообразно положению дел, но оно было не в характере
Глафиры, живом и предприимчивом, и притом оно до сих пор ни к чему не
привело и даже грозило ей бедой: Михаил Андреевич Бодростин более не верил
ей, и новым его распоряжением она лишалась мужниного имения в полном его
составе, а наследовала одну только свою законную вдовью часть. Этого Глафира
Васильевна не могла перенести. Она опять призвала весь свой ум и решилась
ниспровергнуть такое посягательство на ее благосостояние. С этою целию, как
мы помним, был вызван из Петербурга Горданов, дела которого тоже в это время
находились в положении отчаянном. Глафира Васильевна знала, что Павел
Николаевич человек коварный и трус, но трус, который так дальновидно
расчетлив, что обдумает все и пойдет на все, а ее план был столько же прост,
сколько отчаян. Он заключался в том, чтобы уничтожить новое завещание,
лишавшее ее полного наследования имений мужа, и затем не дать Бодростину
времени оставить иного завещания, кроме того, которым он в первую минуту
старческого увлечения, за обладание свежею красотой ловкой Глафиры, отдал ей
все. Горданов был человек, которому не нужно было много рассказывать, что
ему нужно делать. У Глафиры тоже вся партитура была расписана;
обстоятельства им помогали. Мы видели, как Михаил Андреевич Бодростин взял и
увез к себе с поля смоченного дождем Висленева. Глафире Васильевне не стоило
никакого труда завертеть эту верченую голову; она без труда забрала в свои
руки его волю, в чужих руках небывалую. Она обласкала Жозефа, сделалась
жаркою его сторонницей, говорила с ним же самим о его честности, которая
будто бы устояла против всех искушений и будто бы не шла ни на какие
компромиссы. Красивая и хотя уже не очень молодая, но победоносная женщина
эта говорила с Висленевым таким сладким языком, от которого этот бедняк,
тершийся в петербургском вертепе сорока разбойников, давно отвык и словно
обрел потерянный рай. Висленев ожил, Бодрости
его ошибка: Бодростина и в помышлении не имела быть когда-нибудь его женой.
Она хотела отблагодарить его, когда будет свободна, и потом распорядиться
своею дальнейшею судьбой, не стесняясь никакими обязанностями в прошлом.
Бодростина отдыхала на другой сладкой мечте, которая неведомо когда и как
вперилась в ее голову: она хотела быть женой человека, по-видимому, самого
ей неподходящего. Она мечтала о муже, вполне добром и честном: она мечтала,
как бы ей было приятно осчастливить такого человека, скрыв и забыв прошлое.
В натуре Глафиры Васильевны была своего рода честность, она была бы честна и
даже великодушна, если бы видела себя самовластною царицей; но она
интриговала бы и боролась, и честно и бесчестно, со всеми, если бы
царственная власть ее не была полною и независимою в ее руках. "Страстям
поработив души своей достоинства", она была бессильна, когда страсть
диктовала ей бесчестные мысли, но она не любила зла для зла: она только не
пренебрегала им как орудием, и не могла остановиться. Прошлое ее ей самой
представлялось чрезмерною, непростительною глупостью, из которой она
выделяла только свое замужество. Тут она немножко одобряла свои действия, но
все затем происходившее опять, в собственных ее глазах, было рядом ошибок,
жертвой страстям и увлечениям. Продолжительное пассивное выжидание последних
лет было, положим, сообразно положению дел, но оно было не в характере
Глафиры, живом и предприимчивом, и притом оно до сих пор ни к чему не
привело и даже грозило ей бедой: Михаил Андреевич Бодростин более не верил
ей, и новым его распоряжением она лишалась мужниного имения в полном его
составе, а наследовала одну только свою законную вдовью часть. Этого Глафира
Васильевна не могла перенести. Она опять призвала весь свой ум и решилась
ниспровергнуть такое посягательство на ее благосостояние. С этою целию, как
мы помним, был вызван из Петербурга Горданов, дела которого тоже в это время
находились в положении отчаянном. Глафира Васильевна знала, что Павел
Николаевич человек коварный и трус, но трус, который так дальновидно
расчетлив, что обдумает все и пойдет на все, а ее план был столько же прост,
сколько отчаян. Он заключался в том, чтобы уничтожить новое завещание,
лишавшее ее полного наследования имений мужа, и затем не дать Бодростину
времени оставить иного завещания, кроме того, которым он в первую минуту
старческого увлечения, за обладание свежею красотой ловкой Глафиры, отдал ей
все. Горданов был человек, которому не нужно было много рассказывать, что
ему нужно делать. У Глафиры тоже вся партитура была расписана;
обстоятельства им помогали. Мы видели, как Михаил Андреевич Бодростин взял и
увез к себе с поля смоченного дождем Висленева. Глафире Васильевне не стоило
никакого труда завертеть эту верченую голову; она без труда забрала в свои
руки его волю, в чужих руках небывалую. Она обласкала Жозефа, сделалась
жаркою его сторонницей, говорила с ним же самим о его честности, которая
будто бы устояла против всех искушений и будто бы не шла ни на какие
компромиссы. Красивая и хотя уже не очень молодая, но победоносная женщина
эта говорила с Висленевым таким сладким языком, от которого этот бедняк,
тершийся в петербургском вертепе сорока разбойников, давно отвык и словно
обрел потерянный рай. Висленев ожил, Бодрости