быть в таком состоянии за десять часов до смерти.
Между тем в этой глупости чувствую в себе... какой-то перелом... словом,
какое-то иго отпадает пред готовой могилой... Какая разница в ощущениях,
вносимых в душу этими двумя женщинами? Какой сладкий покой льет в душу ее
трезвое, от сердца сказанное слово. Да! я рад, что я приехал к ней
проститься пред смертью, потому... что иначе... не знаю, о ком бы вздохнул я
завтра, умирая".
Глава третья
Положение дел, объясняющее, почему Подозеров заговорил о близкой
смерти
Крепкая броня Горданова оказалась недостаточно прочною: ее пробила
красота Ларисы. Эта девушка, с ее чарующею и характерною красотой, обещавшею
чрезвычайно много и, может быть, не властною дать ничего, понравилась
Горданову до того, что он не мог скрыть этого от зорких глаз и тонкого
женского чутья. Бодростина видела это яснее всех; она видела, как действует
на Горданова красота Лары. Это было немножко больше того, чем хотела Глафира
Васильевна. Читатели благоволят вспомнить, что Бодростина не только
разрешила Горданову волочиться за Ларисой, но что это входило в данную ему
программу, даже более - ему прямо вменялось в обязанность соблазнить эту
девушку, или Синтянину, или, еще лучше, обеих вместе. Последнее, впрочем,
было сказано Бодростиной, вероятно, лишь для красоты слога, потому что она
сама не верила ни в какие силы соблазна по отношению к молодой генеральше. О
каком-нибудь не только серьезном успехе, но о самом легоньком волокитстве за
Синтяниной не могло быть и речи. Горданов видел это и решил в первый же день
приезда, в доме Висленевых, тогда же сказав себе: "ну, об этой нечего и
думать!"
Иосафа он шутя подтравливал, говоря: прозевал любчик, просвистал жену
редкую, уж эта бы рогов не прилепила.
- А Бог еще знает, - отвечал Висленев.
- Не велика штука это знать, когда это всякому видно, у кого чердак не
совсем пуст.
- Она, однако, бойкая...
- Ну, это, милый, ничего не значит, бойкие-то у нас часто бывают крепче
тихонь. А только, впрочем, она тебе бы не годилась, она тебя непременно в
руках бы держала, и даже по оброку бы не пустила, а заставила бы тебя вместо
революций-то юбки кроить.
- Ну, ты наскажешь: уж и юбки кроить.
- Да, а что же ты думаешь, да, ей-Богу, заставит. Но я, знаешь,
все-таки
теперь на твоем месте маленечко бы пошатался: как она отзовется? Право,
с этого Гибралтара хоть один камушек оторвать, и то, черт возьми, лестно.
- Нимало мне это не лестно, - отвечал Висленев.
- Ну, как же, - рассказывай ты: "нимало". Врешь, друг мой, лестно и
очень лестно, а ты трусишь на Гибралтары-то ходить, тебе бы что полегче, вот
в чем дело! Приступить к ней не умеешь и боишься, а не то что нимало не
лестно. Вот она на бале-то скоро будет у губернатора: ты у нее хоть
цветочек, хоть бантик, хоть какой-нибудь трофейчик выпроси, да покажи мне, и
я тогда поверю, что ты не трус, и даже скажу, что ты мальчик не без
опасности для нежного пола.
- И что же: ты думаешь, не выпрошу?
- Ну, да выпроси!
- И выпрошу!
Взявшись за это дело, Висленев сильно был им озабочен: он не хотел
ударить себя лицом в грязь, а между тем, по мере того как день
губернаторского бала приближался, Иосафа Платоновича все более и более
покидала решимость.
- Черт знает, ч
Между тем в этой глупости чувствую в себе... какой-то перелом... словом,
какое-то иго отпадает пред готовой могилой... Какая разница в ощущениях,
вносимых в душу этими двумя женщинами? Какой сладкий покой льет в душу ее
трезвое, от сердца сказанное слово. Да! я рад, что я приехал к ней
проститься пред смертью, потому... что иначе... не знаю, о ком бы вздохнул я
завтра, умирая".
Глава третья
Положение дел, объясняющее, почему Подозеров заговорил о близкой
смерти
Крепкая броня Горданова оказалась недостаточно прочною: ее пробила
красота Ларисы. Эта девушка, с ее чарующею и характерною красотой, обещавшею
чрезвычайно много и, может быть, не властною дать ничего, понравилась
Горданову до того, что он не мог скрыть этого от зорких глаз и тонкого
женского чутья. Бодростина видела это яснее всех; она видела, как действует
на Горданова красота Лары. Это было немножко больше того, чем хотела Глафира
Васильевна. Читатели благоволят вспомнить, что Бодростина не только
разрешила Горданову волочиться за Ларисой, но что это входило в данную ему
программу, даже более - ему прямо вменялось в обязанность соблазнить эту
девушку, или Синтянину, или, еще лучше, обеих вместе. Последнее, впрочем,
было сказано Бодростиной, вероятно, лишь для красоты слога, потому что она
сама не верила ни в какие силы соблазна по отношению к молодой генеральше. О
каком-нибудь не только серьезном успехе, но о самом легоньком волокитстве за
Синтяниной не могло быть и речи. Горданов видел это и решил в первый же день
приезда, в доме Висленевых, тогда же сказав себе: "ну, об этой нечего и
думать!"
Иосафа он шутя подтравливал, говоря: прозевал любчик, просвистал жену
редкую, уж эта бы рогов не прилепила.
- А Бог еще знает, - отвечал Висленев.
- Не велика штука это знать, когда это всякому видно, у кого чердак не
совсем пуст.
- Она, однако, бойкая...
- Ну, это, милый, ничего не значит, бойкие-то у нас часто бывают крепче
тихонь. А только, впрочем, она тебе бы не годилась, она тебя непременно в
руках бы держала, и даже по оброку бы не пустила, а заставила бы тебя вместо
революций-то юбки кроить.
- Ну, ты наскажешь: уж и юбки кроить.
- Да, а что же ты думаешь, да, ей-Богу, заставит. Но я, знаешь,
все-таки
теперь на твоем месте маленечко бы пошатался: как она отзовется? Право,
с этого Гибралтара хоть один камушек оторвать, и то, черт возьми, лестно.
- Нимало мне это не лестно, - отвечал Висленев.
- Ну, как же, - рассказывай ты: "нимало". Врешь, друг мой, лестно и
очень лестно, а ты трусишь на Гибралтары-то ходить, тебе бы что полегче, вот
в чем дело! Приступить к ней не умеешь и боишься, а не то что нимало не
лестно. Вот она на бале-то скоро будет у губернатора: ты у нее хоть
цветочек, хоть бантик, хоть какой-нибудь трофейчик выпроси, да покажи мне, и
я тогда поверю, что ты не трус, и даже скажу, что ты мальчик не без
опасности для нежного пола.
- И что же: ты думаешь, не выпрошу?
- Ну, да выпроси!
- И выпрошу!
Взявшись за это дело, Висленев сильно был им озабочен: он не хотел
ударить себя лицом в грязь, а между тем, по мере того как день
губернаторского бала приближался, Иосафа Платоновича все более и более
покидала решимость.
- Черт знает, ч