ловала
ее в обе щеки. Она была немножко смущена этою шалостью Веры, и яркий румянец
играл на ее свежих щеках. Подозеров в первый раз видел ее такою оживленною и
молодою, какой она была теперь, словно в свои восемнадцать лет.
- Так как же? - спросила она, не глядя на него, расправляя кудри Веры.
- Так вы побеждены?
- Да, я немножко разбит.
- Вы согласны, что вы действовали до сих пор непрактично?
- Согласен; но иначе действовать не буду.
- Так вы наказаны за это: вы непременно женитесь на Ларе.
- Я!
- Да; вы обвенчаетесь с Ларисой.
- Помилуйте! какими же судьбами?
- Женскими! Вы будете ее мужем по ее желанию, если только вы этого
хотите.
Подозеров промолчал.
- Держите же себя, как я говорила, и я вас поздравлю с самою
хорошенькою женой.
С этим Александра Ивановна встала, оправила платье и воскликнула:
- А вот и Катя идет сюда! Послушай, бранчивое созданье, - отнеслась она
к подходившей Форовой. - Я беру Андрея Иваныча в наш заговор против Ларисы.
Ты разрешаешь?
- Разумеется.
- Но я беру с условием, чтоб он спрятал на время свои чувства в карман.
- Ну да, ну да! - утвердила Форова. - Ни слова ей... А я пришла вам
сказать, что мне из окна показалось, будто рубежом едут два тюльбюри: это,
конечно, Бодростина с компанией и наша Лариса Платоновна с ними.
- Не может быть!
Но в это время послышался треск колес, и два легких экипажа промелькну-
ли за канавой и частоколом.
- Они! - воскликнула Форова.
- Какова наглость! - тихо, закусив губу, проронила Синтянина и сейчас
же добавила: - а впрочем, это прекрасно, - и пошла навстречу гостям.
Форова тотчас же быстро повернулась к Подозерову и, взяв его за обе
руки, торопливо проговорила:
- А ты, Андрей Иванович, на меня, сделай милость, не сердись.
- Нет, я не сержусь, - отвечал, не глядя на нее, Подозеров.
- Скажи мне: дом Ларисин уже заложен?
- И деньги даже взяты нынче.
- Ах, Боже мой! И кто же их получил?
- Конечно, брат владелицы.
- Разбойник!
- Уж это как хотите!
- На что же, на что все это сделано? зачем заложен дом?
- Да, думаю, что просто Иосафу деньги нужны.
- На что ж, голубчик, нужны?
- Ну, я в эти соображения не входил.
- Не входил! Гм! очень глупо делал. А сколько выдано?
- Немного менее пяти тысяч.
- Господи! и если дом за это пропадет? Ведь это последнее, Андрюша,
последнее, что у нее есть.
- Что же делать? Да что вы все о деньгах: оставьте это. Уж не поправишь
ничего. Это все ужасно опротивело.
- Ах, опротивело! Не рада, кажется, и жизни, все это видя.
- Ну так скажите мне о чем-нибудь другом.
- О чем?
- О чем хотите, - хоть об Александре Ивановне.
- О Саше? да что о ней... Она святая! - отвечала, махнув рукой, Форова.
- Как она могла выйти так странно замуж?
- Мой милый Друг, не надобно про это говорить, - это большая тайна...
- Однако вы ее знаете?
- Догадываюсь, но не знаю.
- Она несчастлива?
- Была несчастлива превыше всяких слов... А вон и гости жалуют. Пойду
навстречу. Прошу же тебя, пожалуйста, веселое лицо и чтобы не очень с нею...
Не стоит она ничьей жалости!..
Подозеров не тронулся с места и, стоя у дерева со сложенными руками,
думал: "Какое ненавистное, тупое состояние! Я ничего, ровно ничего не
чувствую, хотя не хотел бы
ее в обе щеки. Она была немножко смущена этою шалостью Веры, и яркий румянец
играл на ее свежих щеках. Подозеров в первый раз видел ее такою оживленною и
молодою, какой она была теперь, словно в свои восемнадцать лет.
- Так как же? - спросила она, не глядя на него, расправляя кудри Веры.
- Так вы побеждены?
- Да, я немножко разбит.
- Вы согласны, что вы действовали до сих пор непрактично?
- Согласен; но иначе действовать не буду.
- Так вы наказаны за это: вы непременно женитесь на Ларе.
- Я!
- Да; вы обвенчаетесь с Ларисой.
- Помилуйте! какими же судьбами?
- Женскими! Вы будете ее мужем по ее желанию, если только вы этого
хотите.
Подозеров промолчал.
- Держите же себя, как я говорила, и я вас поздравлю с самою
хорошенькою женой.
С этим Александра Ивановна встала, оправила платье и воскликнула:
- А вот и Катя идет сюда! Послушай, бранчивое созданье, - отнеслась она
к подходившей Форовой. - Я беру Андрея Иваныча в наш заговор против Ларисы.
Ты разрешаешь?
- Разумеется.
- Но я беру с условием, чтоб он спрятал на время свои чувства в карман.
- Ну да, ну да! - утвердила Форова. - Ни слова ей... А я пришла вам
сказать, что мне из окна показалось, будто рубежом едут два тюльбюри: это,
конечно, Бодростина с компанией и наша Лариса Платоновна с ними.
- Не может быть!
Но в это время послышался треск колес, и два легких экипажа промелькну-
ли за канавой и частоколом.
- Они! - воскликнула Форова.
- Какова наглость! - тихо, закусив губу, проронила Синтянина и сейчас
же добавила: - а впрочем, это прекрасно, - и пошла навстречу гостям.
Форова тотчас же быстро повернулась к Подозерову и, взяв его за обе
руки, торопливо проговорила:
- А ты, Андрей Иванович, на меня, сделай милость, не сердись.
- Нет, я не сержусь, - отвечал, не глядя на нее, Подозеров.
- Скажи мне: дом Ларисин уже заложен?
- И деньги даже взяты нынче.
- Ах, Боже мой! И кто же их получил?
- Конечно, брат владелицы.
- Разбойник!
- Уж это как хотите!
- На что же, на что все это сделано? зачем заложен дом?
- Да, думаю, что просто Иосафу деньги нужны.
- На что ж, голубчик, нужны?
- Ну, я в эти соображения не входил.
- Не входил! Гм! очень глупо делал. А сколько выдано?
- Немного менее пяти тысяч.
- Господи! и если дом за это пропадет? Ведь это последнее, Андрюша,
последнее, что у нее есть.
- Что же делать? Да что вы все о деньгах: оставьте это. Уж не поправишь
ничего. Это все ужасно опротивело.
- Ах, опротивело! Не рада, кажется, и жизни, все это видя.
- Ну так скажите мне о чем-нибудь другом.
- О чем?
- О чем хотите, - хоть об Александре Ивановне.
- О Саше? да что о ней... Она святая! - отвечала, махнув рукой, Форова.
- Как она могла выйти так странно замуж?
- Мой милый Друг, не надобно про это говорить, - это большая тайна...
- Однако вы ее знаете?
- Догадываюсь, но не знаю.
- Она несчастлива?
- Была несчастлива превыше всяких слов... А вон и гости жалуют. Пойду
навстречу. Прошу же тебя, пожалуйста, веселое лицо и чтобы не очень с нею...
Не стоит она ничьей жалости!..
Подозеров не тронулся с места и, стоя у дерева со сложенными руками,
думал: "Какое ненавистное, тупое состояние! Я ничего, ровно ничего не
чувствую, хотя не хотел бы