мне чуждых, борениях? Нет, - добавила она, -
нет; я простая, мирная женщина; дома немножко деспотка: я не хочу удивлять,
но только уж если ты, милый друг мой, если ты выбрал меня, потому что я тебе
нужна, потому что тебе не благо одному без меня, так (Александра Ивановна,
улыбаясь, показала к своим ногам), так ты вот пожалуй сюда; вот здесь ищи
поэзию и силы, у меня, а не где-нибудь и не в чем-нибудь другом, и тогда у
нас будет поэзия без поэта и героизм без Александра Македонского.
Подозеров молча смотрел во все глаза на свою собеседницу и лицо его
выражало: "Так вот ты какая!"
- Вы меня такой никогда себе не представляли? - спросила Синтянина.
- Да; но ведь слова, по-вашему, даны затем, чтобы скрывать за ними
чувства.
- Нет; я серьезно, серьезно, Андрей Иваныч, такова.
- Вы утверждаете, что за достоинства нельзя любить?
- Нет, можно, но это рискованно и непрочно.
- Pour rien {Ни за что (фp.).} верней?
- О, несравненно! В достоинствах можно ошибиться; притом, - добавила
она, вздохнув, - один всегда достойнее другого, пойдут сравнения и выводы, а
это смерть любви; тогда как тот иль та, которые любимы просто потому, что их
любят, они ничего уж не потеряют ни от каких сравнений.
- Итак...
- Итак, - перебила его, весело глядя, генеральша, - мы любим pour rien,
и должны добиваться того, что нам мило.
- А если оно перестанет быть мило?
Синтянина зорко посмотрела ему в глаза и отвечала:
- Тогда не добиваться; но чем же будет жизнь полна? Нет, милое, уж как
хотите, будет мило.
- Тогда любить... что совершеннее, что выше, и любить, как любят
совершенство.
- Только?
- Да.
- Так дайте мне такого героя, который бы умел любить такою любовью.
- Не верите?
- Нет, верю, но такой герой, быть может, только... тот... кто лучше
всех мужчин.
- Да, то есть женщина?
Александра Ивановна кивнула молча головой.
- Итак, программа в том: любить pour rien и попросту, что называется,
держать человека в руках?
- Непременно! Да ведь вы и сами не знаете, к чему вам всем ваша
"постылая свобода", как называл ее Онегин? Взять в руки это вовсе не значит
убить свободу действий в мужчине или подавить ее капризами. Взять в руки
просто значит приручить человека, значит дать ему у себя дома силу, какой он
не может найти нигде за домом: это иго, которое благо, и бремя, которое
легко. На это есть тысячи приемов, тысячи способов, и их на словах не
перечтешь и не передашь, - это дело практики, - докончила она и,
засмеявшись, сжала свои руки на коленях и заключила, - вот если бы вы попали
в эти сжатые руки, так бы давно заставила вас позабыть все ваши муки и
сомнения, с которыми с одними очень легко с ума сойти.
Подозеров встал и, бросив на землю свою фуражку, воскликнул:
- О, умоляю вас, позвольте же мне за одно это доброе желание ваше
поцеловать ваши руки, которые хотели бы снять с меня муки.
Подозеров нагнулся и с чувством поцеловал обе руки Александры Ивановны.
Она сделала было движение, чтобы поцеловать его в голову, но тотчас
отпрянула и выпрямилась. Пред нею стояла бледная Вера и положила обе свои
руки на голову Подозерова, крепко прижала его лицо к коленам мачехи и вдруг
тихо перекрестила, закрыла ладонью глаза и засмеялась.
Александра Ивановна нежно прижала падчерицу к плечу и жарко поце
нет; я простая, мирная женщина; дома немножко деспотка: я не хочу удивлять,
но только уж если ты, милый друг мой, если ты выбрал меня, потому что я тебе
нужна, потому что тебе не благо одному без меня, так (Александра Ивановна,
улыбаясь, показала к своим ногам), так ты вот пожалуй сюда; вот здесь ищи
поэзию и силы, у меня, а не где-нибудь и не в чем-нибудь другом, и тогда у
нас будет поэзия без поэта и героизм без Александра Македонского.
Подозеров молча смотрел во все глаза на свою собеседницу и лицо его
выражало: "Так вот ты какая!"
- Вы меня такой никогда себе не представляли? - спросила Синтянина.
- Да; но ведь слова, по-вашему, даны затем, чтобы скрывать за ними
чувства.
- Нет; я серьезно, серьезно, Андрей Иваныч, такова.
- Вы утверждаете, что за достоинства нельзя любить?
- Нет, можно, но это рискованно и непрочно.
- Pour rien {Ни за что (фp.).} верней?
- О, несравненно! В достоинствах можно ошибиться; притом, - добавила
она, вздохнув, - один всегда достойнее другого, пойдут сравнения и выводы, а
это смерть любви; тогда как тот иль та, которые любимы просто потому, что их
любят, они ничего уж не потеряют ни от каких сравнений.
- Итак...
- Итак, - перебила его, весело глядя, генеральша, - мы любим pour rien,
и должны добиваться того, что нам мило.
- А если оно перестанет быть мило?
Синтянина зорко посмотрела ему в глаза и отвечала:
- Тогда не добиваться; но чем же будет жизнь полна? Нет, милое, уж как
хотите, будет мило.
- Тогда любить... что совершеннее, что выше, и любить, как любят
совершенство.
- Только?
- Да.
- Так дайте мне такого героя, который бы умел любить такою любовью.
- Не верите?
- Нет, верю, но такой герой, быть может, только... тот... кто лучше
всех мужчин.
- Да, то есть женщина?
Александра Ивановна кивнула молча головой.
- Итак, программа в том: любить pour rien и попросту, что называется,
держать человека в руках?
- Непременно! Да ведь вы и сами не знаете, к чему вам всем ваша
"постылая свобода", как называл ее Онегин? Взять в руки это вовсе не значит
убить свободу действий в мужчине или подавить ее капризами. Взять в руки
просто значит приручить человека, значит дать ему у себя дома силу, какой он
не может найти нигде за домом: это иго, которое благо, и бремя, которое
легко. На это есть тысячи приемов, тысячи способов, и их на словах не
перечтешь и не передашь, - это дело практики, - докончила она и,
засмеявшись, сжала свои руки на коленях и заключила, - вот если бы вы попали
в эти сжатые руки, так бы давно заставила вас позабыть все ваши муки и
сомнения, с которыми с одними очень легко с ума сойти.
Подозеров встал и, бросив на землю свою фуражку, воскликнул:
- О, умоляю вас, позвольте же мне за одно это доброе желание ваше
поцеловать ваши руки, которые хотели бы снять с меня муки.
Подозеров нагнулся и с чувством поцеловал обе руки Александры Ивановны.
Она сделала было движение, чтобы поцеловать его в голову, но тотчас
отпрянула и выпрямилась. Пред нею стояла бледная Вера и положила обе свои
руки на голову Подозерова, крепко прижала его лицо к коленам мачехи и вдруг
тихо перекрестила, закрыла ладонью глаза и засмеялась.
Александра Ивановна нежно прижала падчерицу к плечу и жарко поце