еня нет никаких пристрастий и я не раб никаких партий: я уважаю
и люблю всех искренних и честных людей на свете, лишь бы они желали
счастия ближним и верили в то, о чем говорят.
- Знаю; но вы виноваты не пред миром, а прежде всех пред самим собою и
пред близкими вам людьми. Вы сами с собою очень перемудрили.
Подозеров наморщил брови.
- Позвольте, - сказал он, - "сам пред собою" - это ничего, но "пред
близкими вам людьми..." Перед кем же я виноват? Это меня очень интересует.
- Я удовлетворяю ваше любопытство: например, здесь, у меня, мой друг,
Катерина Астафьевна, вы пред ней виноваты.
- Я, пред Катериной Астафьевной?
- Да; она на вас рвет и мечет,
- Я это знаю.
- Знаете?
- Да; мы с ней недавно встретились, она мне не хотела поклониться и
отвернулась.
- Да; она уже такая неуемная; а между тем она вас очень любит.
- Она очень добра ко всем.
- Нет; она вас любит больше, чем других, и знаете, за что и почему.
- Не знаю.
- Ну, так я вам скажу: потому что она любит Ларису.
Произнеся эту фразу, Синтянина потупилась и покраснела.
Подозеров молчал.
Прошла минутная пауза, и Синтянина, разбиравшая в это время рукой
оборки своего платья, вскинула наконец свои большие глаза и проговорила
ровным, спокойным тоном:
- Андрей Иваныч, что вы любите Ларису, это для нас с Катей, разумеется,
давно не тайна, на то мы женщины, чтобы разуметь эти вещи; что ваши
намерения и желания честны, и в этом тоже, зная вас, усомниться невозможно.
- Не сомневайтесь, пожалуйста, - уронил Подозеров, сбивая щелчками пыль
с своей фуражки.
- Но вы вели себя по отношению к любимой вами девушке очень нехорошо.
- Чем, например, Александра Ивановна?
- А хоть бы тем, Андрей Иваныч, что вы очень долго медлили.
- Я медлил потому, что хотел удостовериться: разделяют ли хоть мало мою
склонность.
- Да; извините меня, я вас буду допрашивать немножко как следователь.
- Сделайте милость.
- Но не скрою от вас, что делаю это для того, чтобы потом, убедясь в
правоте вашей, стать горячим вашим адвокатом. Дело зашло так далеко, что
близким людям молчать долее нельзя: всем тем, кто имеет какое-нибудь право
вмешиваться, пора вмешаться.
- Нет, Бога ради, не надо! - вскрикнул, вскочив на ноги, Подозеров. -
Это все уже ушло, и не надо этого трогать.
- Вы ошибаетесь, - ответила, сажая его рукой на прежнее место,
Синтянина, - вы говорите "не надо", думая только о себе, но мы имеем в виду
и другую мучающуюся душу, с которою и я, и Катя связаны большою и долгою
привязанностию. Не будьте же эгоистом и дозвольте нам наши заботы.
Подозеров молчал.
- Лариса ведь не счастливее вас; если вы хотите бежать куда глаза
глядят, то она тоже бежит невесть куда, и вы за это отвечаете.
- Я! я за это отвечаю?
- А непременно! Конечно, отвечаете не суду человеческому, но суду Божию
и суду своей совести. Вы делали ей не так давно предложение?
- Да, делал.
- Значит, вы убедились, что она разделяет вашу склонность?
- М... м... не знаю, что вам ответить... мне так казалось.
- Да, и вы не ошиблись: Лариса, конечно, отличала и отличает вас как
прекрасного человека, внимание которого делает женщине и честь, и
удовольствие; но что же она вам ответила на ваши слова?
- Она сначала хотела подумать, - проговор
и люблю всех искренних и честных людей на свете, лишь бы они желали
счастия ближним и верили в то, о чем говорят.
- Знаю; но вы виноваты не пред миром, а прежде всех пред самим собою и
пред близкими вам людьми. Вы сами с собою очень перемудрили.
Подозеров наморщил брови.
- Позвольте, - сказал он, - "сам пред собою" - это ничего, но "пред
близкими вам людьми..." Перед кем же я виноват? Это меня очень интересует.
- Я удовлетворяю ваше любопытство: например, здесь, у меня, мой друг,
Катерина Астафьевна, вы пред ней виноваты.
- Я, пред Катериной Астафьевной?
- Да; она на вас рвет и мечет,
- Я это знаю.
- Знаете?
- Да; мы с ней недавно встретились, она мне не хотела поклониться и
отвернулась.
- Да; она уже такая неуемная; а между тем она вас очень любит.
- Она очень добра ко всем.
- Нет; она вас любит больше, чем других, и знаете, за что и почему.
- Не знаю.
- Ну, так я вам скажу: потому что она любит Ларису.
Произнеся эту фразу, Синтянина потупилась и покраснела.
Подозеров молчал.
Прошла минутная пауза, и Синтянина, разбиравшая в это время рукой
оборки своего платья, вскинула наконец свои большие глаза и проговорила
ровным, спокойным тоном:
- Андрей Иваныч, что вы любите Ларису, это для нас с Катей, разумеется,
давно не тайна, на то мы женщины, чтобы разуметь эти вещи; что ваши
намерения и желания честны, и в этом тоже, зная вас, усомниться невозможно.
- Не сомневайтесь, пожалуйста, - уронил Подозеров, сбивая щелчками пыль
с своей фуражки.
- Но вы вели себя по отношению к любимой вами девушке очень нехорошо.
- Чем, например, Александра Ивановна?
- А хоть бы тем, Андрей Иваныч, что вы очень долго медлили.
- Я медлил потому, что хотел удостовериться: разделяют ли хоть мало мою
склонность.
- Да; извините меня, я вас буду допрашивать немножко как следователь.
- Сделайте милость.
- Но не скрою от вас, что делаю это для того, чтобы потом, убедясь в
правоте вашей, стать горячим вашим адвокатом. Дело зашло так далеко, что
близким людям молчать долее нельзя: всем тем, кто имеет какое-нибудь право
вмешиваться, пора вмешаться.
- Нет, Бога ради, не надо! - вскрикнул, вскочив на ноги, Подозеров. -
Это все уже ушло, и не надо этого трогать.
- Вы ошибаетесь, - ответила, сажая его рукой на прежнее место,
Синтянина, - вы говорите "не надо", думая только о себе, но мы имеем в виду
и другую мучающуюся душу, с которою и я, и Катя связаны большою и долгою
привязанностию. Не будьте же эгоистом и дозвольте нам наши заботы.
Подозеров молчал.
- Лариса ведь не счастливее вас; если вы хотите бежать куда глаза
глядят, то она тоже бежит невесть куда, и вы за это отвечаете.
- Я! я за это отвечаю?
- А непременно! Конечно, отвечаете не суду человеческому, но суду Божию
и суду своей совести. Вы делали ей не так давно предложение?
- Да, делал.
- Значит, вы убедились, что она разделяет вашу склонность?
- М... м... не знаю, что вам ответить... мне так казалось.
- Да, и вы не ошиблись: Лариса, конечно, отличала и отличает вас как
прекрасного человека, внимание которого делает женщине и честь, и
удовольствие; но что же она вам ответила на ваши слова?
- Она сначала хотела подумать, - проговор