ухонемою азбукой. Он спрашивал Веру, как
она живет и что делала в то время, как они не видались.
- Вы учились? - спросил он.
- Нет, - отвечала грустно девочка, глядя на него глазами, полными
мучительной тоски.
- Отчего?
- Меня оставила память.
Подозеров крепко сжал бледную ручку ребенка и, поцеловав ее, остался
наклоненным к нежной головке Веры.
- Как он постарел, - шепнула Форова.
- Ужасно, просто ужасно, - отвечала Синтянина и громко позвала гостя по
имени.
Подозеров поднял голову и улыбнулся. На бледно-желтом лице его лежала
печать тяжелого страдания, только что осиленного мучительной борьбой.
- Приоденься немножко здесь, а я выйду к нему туда, и мы пройдем в
осинник, - проговорила Синтянина, выходя и пряча в карман ненужное теперь
письмо.
Форова быстрым движением остановила ее у двери и с глазами, полными
слез, заботливо ее перекрестила.
- Хорошо, хорошо, - отвечала Синтянина, - я обо всем переговорю. Форова
прижалась горячими губами к ее щеке и прошептала:
- Он мне ужасно жалок, Саша.
- Все жалки, друг мой, все, кто живет живою душой: так суждено, - и с
этими словами Синтянина вышла на крыльцо и приветливо протянула обе руки
Подозерову.
Глава вторая
Женский ум после многих дум
Прошло более часа. Александра Ивановна, сидя с Подозеровым вдвоем в
своем осиновом лесочке, вела большие дружеские переговоры. Она начала с
гостем без больших прелюдий и тоном дружбы и участия, довольно прямо
спросила его, что за слухи носятся, будто он оставляет город.
- Это совершенная правда, - отвечал Подозеров.
- Можно спросить, что же этому за причина?
- Причин, Александра Ивановна, целая область и, пожалуй, нет ни одной:
это зависит от того, как кто захочет смотреть на дело.
- А вы как на него смотрите?
- Я? я просто устал.
- От борьбы?
- Нет, скорее, от муки. Мучился, мучился и устал.
- Это, значит, что называется, не справился?
- Как хотите называйте: нельзя против рожна прать.
- Вы в самом деле имеете очень измученный вид.
- Да; я не особенно хорошо себя чувствую.
Синтянина вздохнула.
- Я знаю только ваши служебные столкновения с губернатором, с
Бодростиным, - начала она после паузы, - и более не вижу пред вами никаких
рожнов, от которых бы надо бежать. Служба без неприятностей никому не
обходится, на это уж надо быть готовым, и честный человек, если он будет
себя выдерживать, в конце концов, всегда выиграет; а в вас, я вижу, нет
совсем выдержки, цепкости нет!
- Как во всех русских людях.
- Не во всех, люди дурных намерений в наше время очень цепки и
выдержанны, а вот добрые люди, как вы, у нас на наше горе кипятятся и дают
всякой дряни перевес над собою.
- Это правда.
- Так надо исправиться, а не сдаваться без боя. Я женщина, но я,
признаюсь вам, такой уступчивости не понимаю. Вы человек умный, честный,
сердечный, чуткий, но вы фантазер. Не нужно забывать, что свет не нами
начался, не нами и кончится: il faut prendre le monde comme il est {Нужно
принимать свет таким, как он есть (фр.).}.
- Поверьте, я, может быть, меньше всех на свете думаю о переделке мира.
Скажу вам более: мне так опостылели все эти направления и настроения, что я
не вспоминаю о них иначе как с омерзением.
- Верю.
- У м
она живет и что делала в то время, как они не видались.
- Вы учились? - спросил он.
- Нет, - отвечала грустно девочка, глядя на него глазами, полными
мучительной тоски.
- Отчего?
- Меня оставила память.
Подозеров крепко сжал бледную ручку ребенка и, поцеловав ее, остался
наклоненным к нежной головке Веры.
- Как он постарел, - шепнула Форова.
- Ужасно, просто ужасно, - отвечала Синтянина и громко позвала гостя по
имени.
Подозеров поднял голову и улыбнулся. На бледно-желтом лице его лежала
печать тяжелого страдания, только что осиленного мучительной борьбой.
- Приоденься немножко здесь, а я выйду к нему туда, и мы пройдем в
осинник, - проговорила Синтянина, выходя и пряча в карман ненужное теперь
письмо.
Форова быстрым движением остановила ее у двери и с глазами, полными
слез, заботливо ее перекрестила.
- Хорошо, хорошо, - отвечала Синтянина, - я обо всем переговорю. Форова
прижалась горячими губами к ее щеке и прошептала:
- Он мне ужасно жалок, Саша.
- Все жалки, друг мой, все, кто живет живою душой: так суждено, - и с
этими словами Синтянина вышла на крыльцо и приветливо протянула обе руки
Подозерову.
Глава вторая
Женский ум после многих дум
Прошло более часа. Александра Ивановна, сидя с Подозеровым вдвоем в
своем осиновом лесочке, вела большие дружеские переговоры. Она начала с
гостем без больших прелюдий и тоном дружбы и участия, довольно прямо
спросила его, что за слухи носятся, будто он оставляет город.
- Это совершенная правда, - отвечал Подозеров.
- Можно спросить, что же этому за причина?
- Причин, Александра Ивановна, целая область и, пожалуй, нет ни одной:
это зависит от того, как кто захочет смотреть на дело.
- А вы как на него смотрите?
- Я? я просто устал.
- От борьбы?
- Нет, скорее, от муки. Мучился, мучился и устал.
- Это, значит, что называется, не справился?
- Как хотите называйте: нельзя против рожна прать.
- Вы в самом деле имеете очень измученный вид.
- Да; я не особенно хорошо себя чувствую.
Синтянина вздохнула.
- Я знаю только ваши служебные столкновения с губернатором, с
Бодростиным, - начала она после паузы, - и более не вижу пред вами никаких
рожнов, от которых бы надо бежать. Служба без неприятностей никому не
обходится, на это уж надо быть готовым, и честный человек, если он будет
себя выдерживать, в конце концов, всегда выиграет; а в вас, я вижу, нет
совсем выдержки, цепкости нет!
- Как во всех русских людях.
- Не во всех, люди дурных намерений в наше время очень цепки и
выдержанны, а вот добрые люди, как вы, у нас на наше горе кипятятся и дают
всякой дряни перевес над собою.
- Это правда.
- Так надо исправиться, а не сдаваться без боя. Я женщина, но я,
признаюсь вам, такой уступчивости не понимаю. Вы человек умный, честный,
сердечный, чуткий, но вы фантазер. Не нужно забывать, что свет не нами
начался, не нами и кончится: il faut prendre le monde comme il est {Нужно
принимать свет таким, как он есть (фр.).}.
- Поверьте, я, может быть, меньше всех на свете думаю о переделке мира.
Скажу вам более: мне так опостылели все эти направления и настроения, что я
не вспоминаю о них иначе как с омерзением.
- Верю.
- У м