ла свой
заброшенный моток и начала его убирать.
- Куда же ты уйдешь? - спросила ее, улыбаясь, Синтянина.
- Это мое дело: куда ни пойду, а уж мешать вам не стану; слава Богу"
еще на свете монастыри есть.
- Но ты замужем, тебя в монастырь не примут.
- Я развод возьму.
Синтянина рассмеялась.
- Нечего, нечего потешаться! Нынче всем дают разводы, Саша, на себя
грех возведу и разведусь.
- И тебе не стыдно нести такой вздор?
- Ну, так я без развода пойду на бедные церкви собирать.
- Вот это другое дело!
- Да, "другое". Нечего, нечего тебе на меня смотреть да улыбаться.
- Я теперь вовсе не улыбаюсь.
- Это все равно; я вижу, что у тебя на душе, да Бог с тобой, я тебе
очень благодарна, ты была ко мне добра, но теперь ты совсем переменилась.
Бог с тобой, Саша, Бог с тобой!
- Неправда, Катя, неправда!
- Нет, я все вижу, я все вижу. Я прежде для тебя не была глупа.
- Ты и теперь для меня не глупа. Кто тебе сказал, что ты глупа? Ты это
сама себе сочинила.
- Да, я сама сочинила, я все сама себе сочиняю. Я сочинительница:
"Петербургские трущобы" это я написала. И я тоже счастливая женщина;
очень счастливая, как же не счастливая? Все видят, что я поперек себя шире,
это все видят, а что делается у меня в сердце, до этого никому дела нет.
- Да что там делается-то, в твоем сердце? Этого даже не разобрать за
твоим кипяченьем.
- А что делается? Ты думаешь, мне легко, что я хожу да ругаюсь, как
Гаврилка в распивочной? Нет, друг мой, один Бог видит, как мне самой это
противно, но не могу: как вспомню, что это сделалось, что Подозеров
отказался, что она живет у Бодростиной, где этот вор Горданов, и не могу
удержаться. Помилуй и сама посуди: жили мы все вместе, были друзья-приятели;
годы целые прошли как мы иначе и не располагались, что Лариса будет за
Подозеровым, и весь город об этом говорил, и вдруг ни с того, ни с сего
разрыв, и какой разрыв: ни село, ни пало и разошлись. Кто это сделал? Как ты
хочешь, а это не само же собой случилось: он ее любил без понятия и все
капризы ее знал, и самовольство, и все любил; всякий, кто его знает, должен
сказать, что он человек хороший, она тоже... показывала к нему расположение,
и вдруг поворот: она дома не живет, а все у Бодростиной; он прячется,
запирается, говорят, уехать хочет...
Что же это такое?
- Ты говорила об этом с Ларисой?
- Обо всем в подробности. Я уж взяла на себя такое терпенье, одна в
доме неделю сидела и дождалась ее на минуту, но что же с ней говорить: она
вся в себя завернулась, а внутри как искра в соломе, вот-вот да и вспыхнет.
"Я уважаю, говорит, Подозерова, но замуж за него идти не хочу". Я с нею
сцепилась и говорю: какого же еще, какого тебе, царевна с месяцем под косой,
мужа нужно? Вычитываю ей: он человек трудящий, трезвый, честный,
образованный, нрава прекрасного, благородный, всем нравится, а она вдруг
отвечает, что она очень рада, что он всем нравится, и желает ему счастия.
- Она сказала это искренно?
- Совершенно искренно, с полным спокойствием и даже с радостью
объявила, что Андрей Иваныч сам от нее отказался. Я просто этому сначала не
поверила. Помилуй, что же это за скачки такие? Я пошла к нему, но он три дня
заперт как кикимора, и видеть его нельзя; мужа посылала - нейдет, поп - ней-
дет; тебя просила написа
заброшенный моток и начала его убирать.
- Куда же ты уйдешь? - спросила ее, улыбаясь, Синтянина.
- Это мое дело: куда ни пойду, а уж мешать вам не стану; слава Богу"
еще на свете монастыри есть.
- Но ты замужем, тебя в монастырь не примут.
- Я развод возьму.
Синтянина рассмеялась.
- Нечего, нечего потешаться! Нынче всем дают разводы, Саша, на себя
грех возведу и разведусь.
- И тебе не стыдно нести такой вздор?
- Ну, так я без развода пойду на бедные церкви собирать.
- Вот это другое дело!
- Да, "другое". Нечего, нечего тебе на меня смотреть да улыбаться.
- Я теперь вовсе не улыбаюсь.
- Это все равно; я вижу, что у тебя на душе, да Бог с тобой, я тебе
очень благодарна, ты была ко мне добра, но теперь ты совсем переменилась.
Бог с тобой, Саша, Бог с тобой!
- Неправда, Катя, неправда!
- Нет, я все вижу, я все вижу. Я прежде для тебя не была глупа.
- Ты и теперь для меня не глупа. Кто тебе сказал, что ты глупа? Ты это
сама себе сочинила.
- Да, я сама сочинила, я все сама себе сочиняю. Я сочинительница:
"Петербургские трущобы" это я написала. И я тоже счастливая женщина;
очень счастливая, как же не счастливая? Все видят, что я поперек себя шире,
это все видят, а что делается у меня в сердце, до этого никому дела нет.
- Да что там делается-то, в твоем сердце? Этого даже не разобрать за
твоим кипяченьем.
- А что делается? Ты думаешь, мне легко, что я хожу да ругаюсь, как
Гаврилка в распивочной? Нет, друг мой, один Бог видит, как мне самой это
противно, но не могу: как вспомню, что это сделалось, что Подозеров
отказался, что она живет у Бодростиной, где этот вор Горданов, и не могу
удержаться. Помилуй и сама посуди: жили мы все вместе, были друзья-приятели;
годы целые прошли как мы иначе и не располагались, что Лариса будет за
Подозеровым, и весь город об этом говорил, и вдруг ни с того, ни с сего
разрыв, и какой разрыв: ни село, ни пало и разошлись. Кто это сделал? Как ты
хочешь, а это не само же собой случилось: он ее любил без понятия и все
капризы ее знал, и самовольство, и все любил; всякий, кто его знает, должен
сказать, что он человек хороший, она тоже... показывала к нему расположение,
и вдруг поворот: она дома не живет, а все у Бодростиной; он прячется,
запирается, говорят, уехать хочет...
Что же это такое?
- Ты говорила об этом с Ларисой?
- Обо всем в подробности. Я уж взяла на себя такое терпенье, одна в
доме неделю сидела и дождалась ее на минуту, но что же с ней говорить: она
вся в себя завернулась, а внутри как искра в соломе, вот-вот да и вспыхнет.
"Я уважаю, говорит, Подозерова, но замуж за него идти не хочу". Я с нею
сцепилась и говорю: какого же еще, какого тебе, царевна с месяцем под косой,
мужа нужно? Вычитываю ей: он человек трудящий, трезвый, честный,
образованный, нрава прекрасного, благородный, всем нравится, а она вдруг
отвечает, что она очень рада, что он всем нравится, и желает ему счастия.
- Она сказала это искренно?
- Совершенно искренно, с полным спокойствием и даже с радостью
объявила, что Андрей Иваныч сам от нее отказался. Я просто этому сначала не
поверила. Помилуй, что же это за скачки такие? Я пошла к нему, но он три дня
заперт как кикимора, и видеть его нельзя; мужа посылала - нейдет, поп - ней-
дет; тебя просила написа