ть, ты не писала...
- Я написала, вот слушай, что я ему написала.
Синтянина вынула из незаклеенного конверта листок и прочитала:
"Уважаемый Андрей Иванович! Вы не один раз говорили мне, что вы
дружески расположены ко мне и даже меня уважаете; мне всегда было приятно "
этому верить, тем более, что я и сама питаю к вам и дружбу, и расположение,
без этого я и не решилась бы сказать вам того, что пишу вам во имя нашей
испытанной дружбы. Меня удивляет ваше поведение по отношению ко всем нам,
свыкшимся с мыслию, что мы друзья. Зачем вы нас покинули, заключились под
под замок и избегаете встречи с нами, как с злейшими своими врагами? Я вас
не понимаю. Я знаю, что, вы переносите незаслуженные неприятности, но разве
это повод оскорблять людей, искренно к вам расположенных? Говорят, что
вы хотите совсем уйти от нас? и слухи эти, по-видимому, имеют основание.
Катерина Астафьевна Форова узнала, что вы продаете вашу мебель и вашу
лошадку..."
- Нет, этого не нужно ему писать, - перебила Форова.
- Отчего же?
- Так; не нужно; я не хочу, чтоб он знал, что я им интересуюсь, едет, и
пусть ему скатертью дорожка.
Александра Ивановна пожала плечами и, обмочив в чернила перо, тщательно
зачеркнула все, что касалось Форовой, и затем продолжала:
"Если неприятности, выпадающие здесь на вашу долю, так велики, или если
вы так слабы, что не можете долее переносить их, то, конечно, все, что мы
можем сказать, это: дай Бог вам лучшего. Мое мнение таково, что нет на свете
обитаемого уголка, где бы не было людей, умеющих и желающих досаждать
ближнему, и потому я думаю, что в этом отношении все перемены не стоят
хлопот, но всякий чувствует и переносит досаду и горести по-своему, и оттого
в подобных делах никто никому не указчик. Одно, чего вправе желать от вас и
что может себе позволить высказать вам ваша дружба, это, чтобы вы не
огорчали ее сомнениями. Прошу вас прекратить свое заключение и приехать ко
мне на хуторок, где наша тишь постарается успокоить ваши расходившиеся
нервы, а наша скромность, конечно, не станет укорять вас за отчуждение от
любящих вас людей. Я вас жду, потому что у меня есть дело, по которому я
непременно должна поговорить с вами".
- Хорошо? - спросила Синтянина, докончив чтение.
- Прескверно.
- Отчего?
- Да что же тут написано? - ничего. Ты его еще и ублажаешь.
- А ты хочешь, чтоб я его бранила в письме? Ну извини меня, милая Катя,
я этого не сделаю.
- Я этого и ожидала: я знаю, что он тебе дороже... Синтянина слегка
смутилась, но тотчас поправилась и отвечала:
- Да; ты отгадала: я не разделяю к нему твоих нынешних чувств, я его...
считаю достойным... полного уважения.
- И любви.
- Да; и любви. Я сейчас посылаю это письмо, - посылаю его при тебе без
всяких добавок, и уверена, что не пройдет двух часов, как Подозеров приедет,
и я буду говорить с ним обо всем, и получу на все ответы, самые
удовлетворительные.
С этим Александра Ивановна подошла к окну и, толкнув рукой закрытую
ставню, произнесла:
- Ба! вот сюрприз: он здесь.
- Кто? где!
- Подозеров! И посмотри ты на него, как он, бедняга, измучен и бледен!
Форова подошла и стала молча за плечом хозяйки. Подозеров сидел на земляной
насыпи погреба и, держа в левой руке своей худую и бледную ручку глухонемой
Веры, правою быстро говорил с ней гл
- Я написала, вот слушай, что я ему написала.
Синтянина вынула из незаклеенного конверта листок и прочитала:
"Уважаемый Андрей Иванович! Вы не один раз говорили мне, что вы
дружески расположены ко мне и даже меня уважаете; мне всегда было приятно "
этому верить, тем более, что я и сама питаю к вам и дружбу, и расположение,
без этого я и не решилась бы сказать вам того, что пишу вам во имя нашей
испытанной дружбы. Меня удивляет ваше поведение по отношению ко всем нам,
свыкшимся с мыслию, что мы друзья. Зачем вы нас покинули, заключились под
под замок и избегаете встречи с нами, как с злейшими своими врагами? Я вас
не понимаю. Я знаю, что, вы переносите незаслуженные неприятности, но разве
это повод оскорблять людей, искренно к вам расположенных? Говорят, что
вы хотите совсем уйти от нас? и слухи эти, по-видимому, имеют основание.
Катерина Астафьевна Форова узнала, что вы продаете вашу мебель и вашу
лошадку..."
- Нет, этого не нужно ему писать, - перебила Форова.
- Отчего же?
- Так; не нужно; я не хочу, чтоб он знал, что я им интересуюсь, едет, и
пусть ему скатертью дорожка.
Александра Ивановна пожала плечами и, обмочив в чернила перо, тщательно
зачеркнула все, что касалось Форовой, и затем продолжала:
"Если неприятности, выпадающие здесь на вашу долю, так велики, или если
вы так слабы, что не можете долее переносить их, то, конечно, все, что мы
можем сказать, это: дай Бог вам лучшего. Мое мнение таково, что нет на свете
обитаемого уголка, где бы не было людей, умеющих и желающих досаждать
ближнему, и потому я думаю, что в этом отношении все перемены не стоят
хлопот, но всякий чувствует и переносит досаду и горести по-своему, и оттого
в подобных делах никто никому не указчик. Одно, чего вправе желать от вас и
что может себе позволить высказать вам ваша дружба, это, чтобы вы не
огорчали ее сомнениями. Прошу вас прекратить свое заключение и приехать ко
мне на хуторок, где наша тишь постарается успокоить ваши расходившиеся
нервы, а наша скромность, конечно, не станет укорять вас за отчуждение от
любящих вас людей. Я вас жду, потому что у меня есть дело, по которому я
непременно должна поговорить с вами".
- Хорошо? - спросила Синтянина, докончив чтение.
- Прескверно.
- Отчего?
- Да что же тут написано? - ничего. Ты его еще и ублажаешь.
- А ты хочешь, чтоб я его бранила в письме? Ну извини меня, милая Катя,
я этого не сделаю.
- Я этого и ожидала: я знаю, что он тебе дороже... Синтянина слегка
смутилась, но тотчас поправилась и отвечала:
- Да; ты отгадала: я не разделяю к нему твоих нынешних чувств, я его...
считаю достойным... полного уважения.
- И любви.
- Да; и любви. Я сейчас посылаю это письмо, - посылаю его при тебе без
всяких добавок, и уверена, что не пройдет двух часов, как Подозеров приедет,
и я буду говорить с ним обо всем, и получу на все ответы, самые
удовлетворительные.
С этим Александра Ивановна подошла к окну и, толкнув рукой закрытую
ставню, произнесла:
- Ба! вот сюрприз: он здесь.
- Кто? где!
- Подозеров! И посмотри ты на него, как он, бедняга, измучен и бледен!
Форова подошла и стала молча за плечом хозяйки. Подозеров сидел на земляной
насыпи погреба и, держа в левой руке своей худую и бледную ручку глухонемой
Веры, правою быстро говорил с ней гл