все говоришь Ларисе, а что из этого проку!
- Да и не молчу, и не молчу, а говорю!
- И уж рассорилась с ней?
- Да, и рассорилась, и что же такое что рассорилась? И она не велика
персона, чтоб я ее боялась, да и с меня от ее слов позолота не слиняла: мы
свои люди, родные, побранились да и только. Она меня выгнала из дома, ну и
прекрасно: на что дура-тетка в доме, когда новые друзья есть?
- Ну, и что же из этого вышло хорошего?
- Хорошего? Ничего не вышло хорошего, да и быть нечему, потому что я
только одна и говорю, все потакают, молчат. Что же делать? Один в поле не
воин. Да; а ты вот молчишь... ты, которой поручала ее мать, которою
покойница, можно сказать, клялась и божилась в последние дни, ты молчишь;
Форов, этот ненавистный человек, который... все-таки ей по мне приходится
дядя, тоже молчит, да свои нигилистические рацеи разводит; поп Евангел, эта
ваша кротость сердечная, который, по вашим словам, живой Бога узрит, с
которым Лара, бывало, обо всем говорит, и он теперь только и знает, что
бородой трясет, да своими широкими рукавищами размахивает; а этот... этот
Андрей... ах, пропади он, не помянись мне его ненавистное имя!..
- Боже, Боже, как ослепляет тебя гневливость!
- Не говори! Не уговаривай меня и не говори, а то меня еще хуже злость
разбирает. Вы бросили мою бедную девочку, бросили ее на произвол ее
девичьему разуму и отошли к сторонке, и любуются: дескать, наша хата с краю,
я ничего не знаю, иди себе, бедняжка, в болото и заливайся.
Форова быстро сорвала с коленей моток ниток, швырнула его от себя
далеко прочь, в угол, и, закрыв руками лицо, начала тихо всхлипывать.
- Катя! перестань плакать, Бога ради, перестань! - начала успокоивать
ее Синтянина, отводя ее руки и стараясь заглянуть ей в глаза.
- Нельзя мне, Саша, перестать, нельзя, нельзя, потому что моя Лара...
моя бедная девочка... пропала! Моя бедная, бедная девочка!
- Не преувеличивай; ничего худого с Ларисой не сталось, и время еще не
ушло ее воротить.
- Нет, нет; я плачу не напрасно: сталось плохое и скверное, да, да... я
знаю, о чем я плачу, - отвечала Форова, торопливо обтирая рукой глаза. -
Время, Саша, ушло, ушло золотое времечко, когда она была с нами.
- Ну, и что же с этим делать? Ты, Катя, чудиха, право: ведь она
девушка, уж это такой народ неблагодарный: как их ни люби, а придет пора,
они не поцеремонятся и отшатнутся, но потом и опять вспомнят друзей.
- Да я дура, что ли, в самом деле, что я этого не понимаю? Нет, я плачу
о том, что она точно искра в соломе, так и гляжу, что вспыхнет. Это все та,
все та, - и Форова заколотила по ладони пальцем. - Это все оттого, что она
предалась этой змее Бодростинихе... Эта подлая Глафирка никогда никого ни до
чего доброго не доведет.
- Ах, Катя! Это даже неприятно! Ну, как тебе не стыдно так браниться!
- А что же мне остается делать как не браниться? Вы ведь умные,
воспитанные, и я не мешаю вам молчать, а я дура, и вы не мешайте мне
браниться,
- Ты в самом деле говоришь Бог знает что. Форова обтерла глаза и, низко
поклонясь, сказала смиренным голосом:
- Да, я говорю Бог знает что, простите Христа ради меня, дуру, что я
вам досаждаю. Я вам скоро не стану более докучать. Я вижу, что я точно стала
глупа, и я уйду от вас.
И Катерина Астафьевна в самом деле встала, подняла из-под сту
- Да и не молчу, и не молчу, а говорю!
- И уж рассорилась с ней?
- Да, и рассорилась, и что же такое что рассорилась? И она не велика
персона, чтоб я ее боялась, да и с меня от ее слов позолота не слиняла: мы
свои люди, родные, побранились да и только. Она меня выгнала из дома, ну и
прекрасно: на что дура-тетка в доме, когда новые друзья есть?
- Ну, и что же из этого вышло хорошего?
- Хорошего? Ничего не вышло хорошего, да и быть нечему, потому что я
только одна и говорю, все потакают, молчат. Что же делать? Один в поле не
воин. Да; а ты вот молчишь... ты, которой поручала ее мать, которою
покойница, можно сказать, клялась и божилась в последние дни, ты молчишь;
Форов, этот ненавистный человек, который... все-таки ей по мне приходится
дядя, тоже молчит, да свои нигилистические рацеи разводит; поп Евангел, эта
ваша кротость сердечная, который, по вашим словам, живой Бога узрит, с
которым Лара, бывало, обо всем говорит, и он теперь только и знает, что
бородой трясет, да своими широкими рукавищами размахивает; а этот... этот
Андрей... ах, пропади он, не помянись мне его ненавистное имя!..
- Боже, Боже, как ослепляет тебя гневливость!
- Не говори! Не уговаривай меня и не говори, а то меня еще хуже злость
разбирает. Вы бросили мою бедную девочку, бросили ее на произвол ее
девичьему разуму и отошли к сторонке, и любуются: дескать, наша хата с краю,
я ничего не знаю, иди себе, бедняжка, в болото и заливайся.
Форова быстро сорвала с коленей моток ниток, швырнула его от себя
далеко прочь, в угол, и, закрыв руками лицо, начала тихо всхлипывать.
- Катя! перестань плакать, Бога ради, перестань! - начала успокоивать
ее Синтянина, отводя ее руки и стараясь заглянуть ей в глаза.
- Нельзя мне, Саша, перестать, нельзя, нельзя, потому что моя Лара...
моя бедная девочка... пропала! Моя бедная, бедная девочка!
- Не преувеличивай; ничего худого с Ларисой не сталось, и время еще не
ушло ее воротить.
- Нет, нет; я плачу не напрасно: сталось плохое и скверное, да, да... я
знаю, о чем я плачу, - отвечала Форова, торопливо обтирая рукой глаза. -
Время, Саша, ушло, ушло золотое времечко, когда она была с нами.
- Ну, и что же с этим делать? Ты, Катя, чудиха, право: ведь она
девушка, уж это такой народ неблагодарный: как их ни люби, а придет пора,
они не поцеремонятся и отшатнутся, но потом и опять вспомнят друзей.
- Да я дура, что ли, в самом деле, что я этого не понимаю? Нет, я плачу
о том, что она точно искра в соломе, так и гляжу, что вспыхнет. Это все та,
все та, - и Форова заколотила по ладони пальцем. - Это все оттого, что она
предалась этой змее Бодростинихе... Эта подлая Глафирка никогда никого ни до
чего доброго не доведет.
- Ах, Катя! Это даже неприятно! Ну, как тебе не стыдно так браниться!
- А что же мне остается делать как не браниться? Вы ведь умные,
воспитанные, и я не мешаю вам молчать, а я дура, и вы не мешайте мне
браниться,
- Ты в самом деле говоришь Бог знает что. Форова обтерла глаза и, низко
поклонясь, сказала смиренным голосом:
- Да, я говорю Бог знает что, простите Христа ради меня, дуру, что я
вам досаждаю. Я вам скоро не стану более докучать. Я вижу, что я точно стала
глупа, и я уйду от вас.
И Катерина Астафьевна в самом деле встала, подняла из-под сту