пристройки, составлявшей
жилье Александры Ивановны Синтяниной, ставни обоих окон были притворены, а
дверь на высокое крыльцо, выходившее на теневую сторону, раскрыта настежь.
Здесь, в небольшой комнате, уставленной старинною мебелью, помещались теперь
два знакомые нам лица: сама генеральша и друг ее, майорша Катерина
Астафьевна Форова. Александра Ивановна писала пред старинным овальным
столом, утвержденным на толстой тумбе, служившей маленьким книжным шкафом, а
майорша Катерина Астафьевна Форова, завернутая кое-как в узенькое платье,
без шейного платка и без чепца, сидела на полу, лицом к открытой двери, и
сматывала на клубок нитки, натянутые у нее на выгнутых коленах. Она,
очевидно, была не в духе, постоянно скусывала зубами узелки, сердилась и
ворчала.
- Ах, чтобы вам совсем пусто было! - повторила она в двадцатый раз
бросив на пол клубок и принимаясь теребить на коленах запутанные нитки.
Этим восклицанием нарушилась царствовавшая в комнате глубокая тишина, и
Александра Ивановна остановила свое перо и, приподняв лицо, взглянула на
майоршу.
- Чего ты на меня смотришь? - спросила Форова, не видя, но чувствуя на
себе взгляд своего друга.
- Я все слушаю, с кем ты это перебраниваешься?
- Сама с собою бранюсь, с кем же мне больше браниться? Синтянина
замолчала и снова взялась за перо. Прошла минута, и щелканье наматываемой
нитки вдруг опять оборвалось, и опять послышался восклик Форовой: "пусто б
вам было!"
- Перестань, Катя, браниться, - отозвалась Синтянина. - Не стыдно ли
тебе срывать свою досаду на нитках?
- Я, милая, ведь сказала тебе, что я на себе ее срываю.
- И на себя тебе не за что злиться.
- Да вот забыла, о чем с мужем после свадьбы говорила, оттого и ниток
не распутаю. На свою память сержусь, - и с этим майорша, отбросив клубок,
схватила жестянку из-под сардинок, в которой у нее лежали ее самодельные
папироски и спички, и закурила.
- А я между тем, пока ты злилась, кончила письмо, - сказала Синтянина,
пробегая глазами листок.
- Ну, и прекрасно, что кончила, я очень рада: конец всему делу венец.
- Ты хочешь послушать, что я ему написала?
- М... м... м... это, мой друг, как тебе угодно.
- Да полно тебе в самом деле дуться! Что это за вздор такой: дуешься на
меня, дуешься на своего мужа и на весь свет, и все из-за постороннего дела.
Глупо это, Катя!
- Во-первых, я не дуюсь на весь свет, потому что хоть я, по твоим
словам, и глупая, но знаю, что весь свет моего дутья не боится, и во-вторых,
я не в тебя и не в моего муженька, и дел близких мне людей чужими не считаю.
Синтянина встала, подошла к Форовой, опустилась возле нее на пол,
покрыв половину комнаты волнами своего светлого ситца, и, обняв майоршу,
нежно поцеловала ее в седую голову.
- Катя, - сказала она, - ты сердишься понапрасну, и когда ты
одумаешься, ты увидишь, что ты была очень не права и предо мной, и пред
твоим мужем.
- Никогда я с этим не соглашусь, - отвечала Форова, - никогда не стану
так думать, я не стану так жить, чтобы молчать, видючи, как моих родных...
близких людей мутят, путают. Нет, никогда этого не будет; я не перестану
говорить, я не замолчу; не стану по-вашему хитрить, лукавить и
отмалчиваться.
- Но постой же ты, пламень огненный, ведь ты же и не молчала, и ведь ты
не молчишь, ты
жилье Александры Ивановны Синтяниной, ставни обоих окон были притворены, а
дверь на высокое крыльцо, выходившее на теневую сторону, раскрыта настежь.
Здесь, в небольшой комнате, уставленной старинною мебелью, помещались теперь
два знакомые нам лица: сама генеральша и друг ее, майорша Катерина
Астафьевна Форова. Александра Ивановна писала пред старинным овальным
столом, утвержденным на толстой тумбе, служившей маленьким книжным шкафом, а
майорша Катерина Астафьевна Форова, завернутая кое-как в узенькое платье,
без шейного платка и без чепца, сидела на полу, лицом к открытой двери, и
сматывала на клубок нитки, натянутые у нее на выгнутых коленах. Она,
очевидно, была не в духе, постоянно скусывала зубами узелки, сердилась и
ворчала.
- Ах, чтобы вам совсем пусто было! - повторила она в двадцатый раз
бросив на пол клубок и принимаясь теребить на коленах запутанные нитки.
Этим восклицанием нарушилась царствовавшая в комнате глубокая тишина, и
Александра Ивановна остановила свое перо и, приподняв лицо, взглянула на
майоршу.
- Чего ты на меня смотришь? - спросила Форова, не видя, но чувствуя на
себе взгляд своего друга.
- Я все слушаю, с кем ты это перебраниваешься?
- Сама с собою бранюсь, с кем же мне больше браниться? Синтянина
замолчала и снова взялась за перо. Прошла минута, и щелканье наматываемой
нитки вдруг опять оборвалось, и опять послышался восклик Форовой: "пусто б
вам было!"
- Перестань, Катя, браниться, - отозвалась Синтянина. - Не стыдно ли
тебе срывать свою досаду на нитках?
- Я, милая, ведь сказала тебе, что я на себе ее срываю.
- И на себя тебе не за что злиться.
- Да вот забыла, о чем с мужем после свадьбы говорила, оттого и ниток
не распутаю. На свою память сержусь, - и с этим майорша, отбросив клубок,
схватила жестянку из-под сардинок, в которой у нее лежали ее самодельные
папироски и спички, и закурила.
- А я между тем, пока ты злилась, кончила письмо, - сказала Синтянина,
пробегая глазами листок.
- Ну, и прекрасно, что кончила, я очень рада: конец всему делу венец.
- Ты хочешь послушать, что я ему написала?
- М... м... м... это, мой друг, как тебе угодно.
- Да полно тебе в самом деле дуться! Что это за вздор такой: дуешься на
меня, дуешься на своего мужа и на весь свет, и все из-за постороннего дела.
Глупо это, Катя!
- Во-первых, я не дуюсь на весь свет, потому что хоть я, по твоим
словам, и глупая, но знаю, что весь свет моего дутья не боится, и во-вторых,
я не в тебя и не в моего муженька, и дел близких мне людей чужими не считаю.
Синтянина встала, подошла к Форовой, опустилась возле нее на пол,
покрыв половину комнаты волнами своего светлого ситца, и, обняв майоршу,
нежно поцеловала ее в седую голову.
- Катя, - сказала она, - ты сердишься понапрасну, и когда ты
одумаешься, ты увидишь, что ты была очень не права и предо мной, и пред
твоим мужем.
- Никогда я с этим не соглашусь, - отвечала Форова, - никогда не стану
так думать, я не стану так жить, чтобы молчать, видючи, как моих родных...
близких людей мутят, путают. Нет, никогда этого не будет; я не перестану
говорить, я не замолчу; не стану по-вашему хитрить, лукавить и
отмалчиваться.
- Но постой же ты, пламень огненный, ведь ты же и не молчала, и ведь ты
не молчишь, ты