за меня, где ты сам найдешь то
лучшим и уместным".
Акатов дочитал до этого места, сдвинул слегка брови и продолжал чтение
с сухим и деловым выражением лица.
"Может быть, я приступаю к тебе не совсем ловко, но думаю, что между
нами, старыми испытанными друзьями, всякие тонкости совершенно излишни, да и
я человек, мало шлифованный, и просить от роду моего никогда ничего ни у
кого не просил, так и привычек к этому пригодных себе не усвоил. Одно то,
что я прошу, уже сбивает меня немножко с панталыку. Поверь мне, что, если бы
дело шло о просьбе не к тебе, а к другому лицу, так я прежде отрубил бы себе
руку, чем написал бы хотя одно слово в просительном тоне, но ты - дело
другое, ты человек, которому мне не тяжко сказать все, а скажу же я тебе
следующее. В течение всего времени, которое я провел здесь за скромным из
скромнейших дел, я был очень доволен своим положением, как раз отвечающим
моим способностям и моему призванию: я сдал бывшим своим крестьянам за 300
руб. в год в аренду мой маленький хуторишко и служил по крестьянским делам,
возлюбя это дело и находя в занятии им бесконечный ряд наслаждений самого
приятного для меня свойства. Я видел посев и наблюдаю всходы прекрасных
семян, о которых все мы так восторженно мечтали в святые годы восторженной
юности и ради добытия которых не прочь были иногда от предпринятия
восторженных же, детских, но благородных глупостей. (Пошли со мною вместе
мир и благословение этим отошедшим прекрасным дням, дающим такие сладкие
воспоминания.) Ко всему этому, признаюсь тебе, я к концу четвертого десятка
так оседлился здесь, что задумал было и жениться, конечно, не по расчету и
не по прикладным соображениям, однако этому, как кажется, не суждено
осуществиться, и я эту статью уже выписал в расход, но мне, дружище,
опротивела вдруг моя служба и опротивела непереносно. Опротивела она не сама
по себе, а по массе неприятностей, которые сыпятся на меня оттуда, откуда
бы, кажется, я мог ожидать одного только животворящего сочувствия. Не могу
тебе выразить, как это нестерпимо для меня, что в наше время, - хочешь ты
или не хочешь, - непременно должен быть политиком, к чему я, например, не
имею ни малейшего влечения. Я бы не хотел ничего иного, как только делать
свое дело с неизменною всегдашнею и тебе, может быть, памятною моею
уверенностью, что, делая свое дело честно, исполняя ближайший долг свой
благородно, человек самым наилучшим органическим образом служит наилучшим
интересам своей страны, но у нас в эту пору повсюду стало не так; у нас
теперь думают, что прежде всего надо стать с кем-нибудь на ножи, а дело уже
потом; дело - это вещь второстепенная. По-моему, это ужасная гадость, и я
этого сколько мог тщательно избегал и, представь ты, нашел себе через "эту
подлость" массу недоброжелателей, приписывавших мне всяческие дурные
побуждения, беспрестанно ошибавшихся в своих заключениях, досадовавших на
это и наконец окончательно на меня разгневавшихся за то, что не могут
подвести меня под свои таблицы, не могут сказать: что я такое и что за планы
крою я в коварной душе моей? Ты, вероятно, улыбаешься этому, но мне от этого
стало очень невесело. На днях, то есть месяц, полтора тому назад, наши
Палестины посетили два великие мужа. Гог-и-Магог нашего комического времени;
отставной, но приснопамятный вождь безоружных воит
лучшим и уместным".
Акатов дочитал до этого места, сдвинул слегка брови и продолжал чтение
с сухим и деловым выражением лица.
"Может быть, я приступаю к тебе не совсем ловко, но думаю, что между
нами, старыми испытанными друзьями, всякие тонкости совершенно излишни, да и
я человек, мало шлифованный, и просить от роду моего никогда ничего ни у
кого не просил, так и привычек к этому пригодных себе не усвоил. Одно то,
что я прошу, уже сбивает меня немножко с панталыку. Поверь мне, что, если бы
дело шло о просьбе не к тебе, а к другому лицу, так я прежде отрубил бы себе
руку, чем написал бы хотя одно слово в просительном тоне, но ты - дело
другое, ты человек, которому мне не тяжко сказать все, а скажу же я тебе
следующее. В течение всего времени, которое я провел здесь за скромным из
скромнейших дел, я был очень доволен своим положением, как раз отвечающим
моим способностям и моему призванию: я сдал бывшим своим крестьянам за 300
руб. в год в аренду мой маленький хуторишко и служил по крестьянским делам,
возлюбя это дело и находя в занятии им бесконечный ряд наслаждений самого
приятного для меня свойства. Я видел посев и наблюдаю всходы прекрасных
семян, о которых все мы так восторженно мечтали в святые годы восторженной
юности и ради добытия которых не прочь были иногда от предпринятия
восторженных же, детских, но благородных глупостей. (Пошли со мною вместе
мир и благословение этим отошедшим прекрасным дням, дающим такие сладкие
воспоминания.) Ко всему этому, признаюсь тебе, я к концу четвертого десятка
так оседлился здесь, что задумал было и жениться, конечно, не по расчету и
не по прикладным соображениям, однако этому, как кажется, не суждено
осуществиться, и я эту статью уже выписал в расход, но мне, дружище,
опротивела вдруг моя служба и опротивела непереносно. Опротивела она не сама
по себе, а по массе неприятностей, которые сыпятся на меня оттуда, откуда
бы, кажется, я мог ожидать одного только животворящего сочувствия. Не могу
тебе выразить, как это нестерпимо для меня, что в наше время, - хочешь ты
или не хочешь, - непременно должен быть политиком, к чему я, например, не
имею ни малейшего влечения. Я бы не хотел ничего иного, как только делать
свое дело с неизменною всегдашнею и тебе, может быть, памятною моею
уверенностью, что, делая свое дело честно, исполняя ближайший долг свой
благородно, человек самым наилучшим органическим образом служит наилучшим
интересам своей страны, но у нас в эту пору повсюду стало не так; у нас
теперь думают, что прежде всего надо стать с кем-нибудь на ножи, а дело уже
потом; дело - это вещь второстепенная. По-моему, это ужасная гадость, и я
этого сколько мог тщательно избегал и, представь ты, нашел себе через "эту
подлость" массу недоброжелателей, приписывавших мне всяческие дурные
побуждения, беспрестанно ошибавшихся в своих заключениях, досадовавших на
это и наконец окончательно на меня разгневавшихся за то, что не могут
подвести меня под свои таблицы, не могут сказать: что я такое и что за планы
крою я в коварной душе моей? Ты, вероятно, улыбаешься этому, но мне от этого
стало очень невесело. На днях, то есть месяц, полтора тому назад, наши
Палестины посетили два великие мужа. Гог-и-Магог нашего комического времени;
отставной, но приснопамятный вождь безоружных воит