а каких основаниях марает меня такою клеветой,
но его превосходительство, спустя нос на усы и потом подняв усы к носу и
прыгнув с каблуков на носки и обратно, коротко и ясно отвечал мне, что он
"красным социалистам никаких объяснений не дает". Я пробовал искать разгадки
этому еще у двух-трех лиц, но со мною не говорят, меня чуждаются и, наконец,
даже меня не принимают. Насилу-насилу, чрез посредство некоторых дружески
расположенных ко мне дам (из которых об одной замечательной женщине,
Александре Ивановне Синтяниной, я некогда много писал тебе, описывая мои
здешние знакомства), я узнал, что все это построено на основаниях прочных:
на моих, конечно, самых невинных, разговорах с крестьянами г. Горданова.
Факт налицо, и делать, стало быть, нечего: я "красный, человек опасный", и
мне надо отсюда убираться. Не знаю, чувствуешь ли ты, Григорий, хотя долю
того душащего негодования, которым я в эту минуту как злым духом одержим,
доканчивая это несвязное письмо, но ради всяческого добра, которое ты чтишь,
определи меня, друг мой, брат и товарищ, определи меня куда-нибудь на службу
ли, к частному ли делу, мне все это равно; но только скорее отсюда! Я пойду
спокойно в помощники столоначальника и даже в писаря к тебе в департамент,
под твою команду, или в любую контору, лишь бы только с меня требовали
работы, труда, дела, а не направлений, не мнений, которые я имею и хочу
иметь не про господ, а про свой расход, и которые, кроме меня самого, может
быть, никому и ни на что не годятся. Я ищу одного: укромного места, где бы
мог зарабатывать кусок хлеба вне всякой зависимости от получивших для меня
особое значение требований идоложертвенного служения направлениям и громким
словам, во имя которых на глазах моих почти повсюду совершается профанация
священнейших для меня идей. Пособи мне, голубчик Гриша, в этом случае
сколько хочешь и сколько можешь, а главное, ответь мне словечко скоро, без
промедления, чтобы до крайней степени натянутое терпение мое не столкнулось
еще с чем-нибудь новым и на чем-нибудь не оборвалось. Твой Андрей Подозеров.
Р. S. Прибавлю тебе к моей длинной сказке смешную присказку: у нас тут
на сих днях случилась престранная история, не чуждая мистического элемента.
Михаил Андреевич Бодростин, после наших с ним объяснений, уехал в
Москву, а вчера в сумерки твоя сестра Глафира Васильевна, гуляя по длинной
аллее в задней части своего огромного парка в селе Бодростине, встретила
лицом к лицу самого его же, Михаила Андреевича, шедшего к ней навстречу с
закрытыми глазами и в его кирасирском мундире, которого он не надевал
двадцать лет и у которого на этот раз спина была разрезана до самого
воротника. Сестра твоя, при всей ее геройской смелости, сробела, закричала и
упала в обморок на руки Висленева. На крик Глафиры Васильевны прибежали
сестра Иосафа Висленева, молодая девушка Лариса и Горданов, бывшие в другой
части парка и в противном конце той же аллеи. Эта пара тоже лицом к лицу
встретилась с тем же Бодростиным, который этих уже не испугал, но удивил
разрезанною спиной своего старого, узкого и кургузого мундира. Бросились
искать Михаила Андреевича и нигде его не нашли; ни садовники, ни прислуга
нигде его не видали. Нашли только падчерицу Синтяниной, глухонемую девочку
Веру: она рвала мать-и-мачеху на опушке парка. Ее тоже спросили, не видела
ли она Михаила Андр
но его превосходительство, спустя нос на усы и потом подняв усы к носу и
прыгнув с каблуков на носки и обратно, коротко и ясно отвечал мне, что он
"красным социалистам никаких объяснений не дает". Я пробовал искать разгадки
этому еще у двух-трех лиц, но со мною не говорят, меня чуждаются и, наконец,
даже меня не принимают. Насилу-насилу, чрез посредство некоторых дружески
расположенных ко мне дам (из которых об одной замечательной женщине,
Александре Ивановне Синтяниной, я некогда много писал тебе, описывая мои
здешние знакомства), я узнал, что все это построено на основаниях прочных:
на моих, конечно, самых невинных, разговорах с крестьянами г. Горданова.
Факт налицо, и делать, стало быть, нечего: я "красный, человек опасный", и
мне надо отсюда убираться. Не знаю, чувствуешь ли ты, Григорий, хотя долю
того душащего негодования, которым я в эту минуту как злым духом одержим,
доканчивая это несвязное письмо, но ради всяческого добра, которое ты чтишь,
определи меня, друг мой, брат и товарищ, определи меня куда-нибудь на службу
ли, к частному ли делу, мне все это равно; но только скорее отсюда! Я пойду
спокойно в помощники столоначальника и даже в писаря к тебе в департамент,
под твою команду, или в любую контору, лишь бы только с меня требовали
работы, труда, дела, а не направлений, не мнений, которые я имею и хочу
иметь не про господ, а про свой расход, и которые, кроме меня самого, может
быть, никому и ни на что не годятся. Я ищу одного: укромного места, где бы
мог зарабатывать кусок хлеба вне всякой зависимости от получивших для меня
особое значение требований идоложертвенного служения направлениям и громким
словам, во имя которых на глазах моих почти повсюду совершается профанация
священнейших для меня идей. Пособи мне, голубчик Гриша, в этом случае
сколько хочешь и сколько можешь, а главное, ответь мне словечко скоро, без
промедления, чтобы до крайней степени натянутое терпение мое не столкнулось
еще с чем-нибудь новым и на чем-нибудь не оборвалось. Твой Андрей Подозеров.
Р. S. Прибавлю тебе к моей длинной сказке смешную присказку: у нас тут
на сих днях случилась престранная история, не чуждая мистического элемента.
Михаил Андреевич Бодростин, после наших с ним объяснений, уехал в
Москву, а вчера в сумерки твоя сестра Глафира Васильевна, гуляя по длинной
аллее в задней части своего огромного парка в селе Бодростине, встретила
лицом к лицу самого его же, Михаила Андреевича, шедшего к ней навстречу с
закрытыми глазами и в его кирасирском мундире, которого он не надевал
двадцать лет и у которого на этот раз спина была разрезана до самого
воротника. Сестра твоя, при всей ее геройской смелости, сробела, закричала и
упала в обморок на руки Висленева. На крик Глафиры Васильевны прибежали
сестра Иосафа Висленева, молодая девушка Лариса и Горданов, бывшие в другой
части парка и в противном конце той же аллеи. Эта пара тоже лицом к лицу
встретилась с тем же Бодростиным, который этих уже не испугал, но удивил
разрезанною спиной своего старого, узкого и кургузого мундира. Бросились
искать Михаила Андреевича и нигде его не нашли; ни садовники, ни прислуга
нигде его не видали. Нашли только падчерицу Синтяниной, глухонемую девочку
Веру: она рвала мать-и-мачеху на опушке парка. Ее тоже спросили, не видела
ли она Михаила Андр