их дней самою любимою темой для
разговоров, приуготовили ему триумф, какого он едва ли и ожидал: где он ни
появлялся, на него смотрели как на белого слона и, насмотревшись, пошли его
нарасхват звать и принимать. Ты не поверишь, что молодец этот до того всех
здесь очаровал, до того всех обошел, что знакомством с ним у нас стали даже
кичиться: стали звать гостей на чай "с Гордановым", на обед "с Гордановым",
подумай, пожалуйста, какая сила есть в подлости! Сам заклятый враг его, зять
твой Бодростин, и тот, наконец, не стерпел и снова водит с ним хлеб и соль,
и они вместе что-то тоже "предпринимают". Не спросишь ли меня: какое мне до
всего этого дело? Никакого, но вот беда: этому мерзавцу есть до меня
какое-то дело. Я помешал ему надуть крестьян, хотя, впрочем, помешал
ненадолго, потому что они, улещенные обещаниями и опоенные водкой,
опять-таки просят вполне невыгодной для них мены землей, и вот теперь все
трубящие славу Горданова трубят, что я его притеснял, что я с него что-то
вымогал. (Акатов снял с листка и другой мизинец.) Поддерживается все это
мастерским образом и вредит мне всемерно, тем более что Горданов в самом
деле, по-видимому, располагает очень свободными средствами и вывернулся
превосходно: он теперь землю, отнимаемую им у крестьян, обещает занять уже
не заводом, как говорил мне, когда просил моего содействия, а ремесленною
школой, которою приводит в восторг и Бодростина, и губернатора. Словом, я
явился в дураках и с покором чести. (Акатов совсем выбросил письмо из рук на
стол и продолжал читать глазами, переворачивая странички концом карандаша.)
Но Бог с ним, я бы и это снес (писал далее Подозеров), и почестнее меня
людей порочат, но мне, наконец, грозят иною бедой: вина моя, заключающаяся в
защите крестьян, не позабывается, а все возрождается как сфинкс в новом
виде. Пять дней тому назад был у меня Бодростин, и, со свойственною ему
прямотой и честностию, сказал мне, будто бы ему "сообщено", что я не могу
быть терпим на службе, как человек вредного образа мыслей! Можешь себе
вообразить, как это идет ко мне! Но однако, вот видно, если не пристало, то
прилипло. На вопрос, сделанный мною Бодростину: верит ли он этой нелепице,
он начал с "конечно, хотя и разумеется" и свел на "но" и на "говорят",
вообще построил речь по известному плану, безнадежному для человека,
требующего защиты и оправдания. После этого мы поговорили крупно, и так
крупно, что, кажется, более не пожелаем друг с другом видеться и едва ли
станем говорить. Хотя дерзостей ни с той, ни с другой стороны сказано не
было, но тем не менее мы, вероятно, разошлись навеки. Он мне сказал, что он
не верит, но допускает возможность, что я, по странности моего характера,
симпатиям к народу, по увлечениям теориями и поджигательными статьями газет,
мог забыться, а я... я в свою очередь указал ему на другое, и одним словом,
мы более не друзья. Такова, видно, у нас роковая судьба путных людей
ссориться между собою за мошенников, под предлогом разномыслия в
теоретических началах, до которых мошенникам нет никакого дела и к которым
они льнут только для того, чтобы шарлатанствовать ими. Но извини, что
болтлив: это слабость людей оскорбленных. Продолжаю мою историю. Тяжко
обиженный взведенным на меня нелепым обвинением, я обратился к губернатору и
просил его разъяснить: кто и н
разговоров, приуготовили ему триумф, какого он едва ли и ожидал: где он ни
появлялся, на него смотрели как на белого слона и, насмотревшись, пошли его
нарасхват звать и принимать. Ты не поверишь, что молодец этот до того всех
здесь очаровал, до того всех обошел, что знакомством с ним у нас стали даже
кичиться: стали звать гостей на чай "с Гордановым", на обед "с Гордановым",
подумай, пожалуйста, какая сила есть в подлости! Сам заклятый враг его, зять
твой Бодростин, и тот, наконец, не стерпел и снова водит с ним хлеб и соль,
и они вместе что-то тоже "предпринимают". Не спросишь ли меня: какое мне до
всего этого дело? Никакого, но вот беда: этому мерзавцу есть до меня
какое-то дело. Я помешал ему надуть крестьян, хотя, впрочем, помешал
ненадолго, потому что они, улещенные обещаниями и опоенные водкой,
опять-таки просят вполне невыгодной для них мены землей, и вот теперь все
трубящие славу Горданова трубят, что я его притеснял, что я с него что-то
вымогал. (Акатов снял с листка и другой мизинец.) Поддерживается все это
мастерским образом и вредит мне всемерно, тем более что Горданов в самом
деле, по-видимому, располагает очень свободными средствами и вывернулся
превосходно: он теперь землю, отнимаемую им у крестьян, обещает занять уже
не заводом, как говорил мне, когда просил моего содействия, а ремесленною
школой, которою приводит в восторг и Бодростина, и губернатора. Словом, я
явился в дураках и с покором чести. (Акатов совсем выбросил письмо из рук на
стол и продолжал читать глазами, переворачивая странички концом карандаша.)
Но Бог с ним, я бы и это снес (писал далее Подозеров), и почестнее меня
людей порочат, но мне, наконец, грозят иною бедой: вина моя, заключающаяся в
защите крестьян, не позабывается, а все возрождается как сфинкс в новом
виде. Пять дней тому назад был у меня Бодростин, и, со свойственною ему
прямотой и честностию, сказал мне, будто бы ему "сообщено", что я не могу
быть терпим на службе, как человек вредного образа мыслей! Можешь себе
вообразить, как это идет ко мне! Но однако, вот видно, если не пристало, то
прилипло. На вопрос, сделанный мною Бодростину: верит ли он этой нелепице,
он начал с "конечно, хотя и разумеется" и свел на "но" и на "говорят",
вообще построил речь по известному плану, безнадежному для человека,
требующего защиты и оправдания. После этого мы поговорили крупно, и так
крупно, что, кажется, более не пожелаем друг с другом видеться и едва ли
станем говорить. Хотя дерзостей ни с той, ни с другой стороны сказано не
было, но тем не менее мы, вероятно, разошлись навеки. Он мне сказал, что он
не верит, но допускает возможность, что я, по странности моего характера,
симпатиям к народу, по увлечениям теориями и поджигательными статьями газет,
мог забыться, а я... я в свою очередь указал ему на другое, и одним словом,
мы более не друзья. Такова, видно, у нас роковая судьба путных людей
ссориться между собою за мошенников, под предлогом разномыслия в
теоретических началах, до которых мошенникам нет никакого дела и к которым
они льнут только для того, чтобы шарлатанствовать ими. Но извини, что
болтлив: это слабость людей оскорбленных. Продолжаю мою историю. Тяжко
обиженный взведенным на меня нелепым обвинением, я обратился к губернатору и
просил его разъяснить: кто и н