елей, Иосаф Висленев, и
человек, имени которого мы когда-то положили не произносить, драгоценный
Пашенька Горданов. Что такое они намерены здесь делать? Я разгадать не могу,
хотя вижу и чувствую, что они набежали сюда за "предприятием", но за
предприятием, не похожим ни на что прежнее, и представь же ты себе, что
силой судеб я стал этим людям поперек дороги, и, вдобавок ко всему, не
чувствуя ни малейшей охоты уступать им этой дороги, я буду, кажется,
вынужден к такой уступке. Друзья они или враги, и какою веревочкой их
лукавый спутал, этого я не доискиваюсь, да это и неважно, но они здесь очень
торопливо начали поправлять свои юношеские ошибки: один, уступив некогда
сестре часть дома, закладывает его теперь весь целиком в свою пользу, а
другой, уступив некогда кое-что своим мужичкам, тоже нынче обращает это
назад, достигая этого способом самым недостойным. Подробности рассказывать
нечего, бедный народишко наш еще темен, подпил и неведомо что загалдил, а я
всею маленькой силой моего уряда воспротивился этой сделке и остановил ее,
за что и обвинен чуть ли не во взяточничестве. (Акатов поторопился и сдвинул
с листа бумаги свой мизинец.) Тебе не рассказывать стать, что за персона
Горданов, ты знаешь, что для него нет ничего святого; это же, конечно,
известно и твоему зятю, Михаиле Андреевичу Бодростину, который тоже многие
годы не мог о нем слышать и даже теперь, в первые дни пребывания здесь Павла
Николаевича, везде по городу рассказывал бледные отрывки из его черной
истории. Бедный старик вовсе и не подозревал, что он строит этим Горданову
торжество. Это престранное и прехарактерное явление, как у нас нынче
повсеместно интересуются бездельниками и нежнейше о них заботятся! Можешь
быть каким тебе угодно честным человеком, и тебя никогда не заметят, но
появись ты только в предшествии скандальной репутации, и на тебя лорнеты
обратятся. Какое-то влеченье, род недуга; клевещи, например, на честного
человека сколько хочешь, и это ничего: самые добрые люди только плечами
пожмут и скажут: "Таков-де уж свет, на Христа прежде нас клеветали", но
скажи правду про негодяя... О! Это преступление, которого тебе не простят.
Это, говорят, "жестокость"! У каждого бездельника в одну минуту отыскивается
в обществе столько защитников, сколько честная мать семейства и
труженик-отец не дождутся во всю свою жизнь. Словно это исключительно век
мошенников, словно это настало их царствие... Право! Я сужу так по тому, что
вижу в своем угле, и по тому, что, например, читаю в литературе.
Неразборчивость в якшательстве с негодяями повсеместная. Читай, ты,
например, Теккерея, он выводит в "Базаре житейской суеты" героиню мошенницу,
Ребекку Шарп, и говорит не обинуясь, что "Ребекка Шарп есть лицо
собирательное, принадлежащее поколению англичан, действовавшему после 1818
года", и этим никто из честных англичан этой поры не обижался, тогда как у
нас за такую вещь Теккерея, конечно, назвали бы по меньшей мере инсинуатором
и узколобым дураком, который "не умел понять людей, действовавших после 1818
года". (Нынче мошенники все жалуются, что их "не понимают", словно они какие
мудрецы.) Нет ли здесь повода скорбеть за смысл и за совесть?
Бездельничества нашего благородного друга Горданова сделались здесь милыми
анекдотами и, служа в течение нескольк
человек, имени которого мы когда-то положили не произносить, драгоценный
Пашенька Горданов. Что такое они намерены здесь делать? Я разгадать не могу,
хотя вижу и чувствую, что они набежали сюда за "предприятием", но за
предприятием, не похожим ни на что прежнее, и представь же ты себе, что
силой судеб я стал этим людям поперек дороги, и, вдобавок ко всему, не
чувствуя ни малейшей охоты уступать им этой дороги, я буду, кажется,
вынужден к такой уступке. Друзья они или враги, и какою веревочкой их
лукавый спутал, этого я не доискиваюсь, да это и неважно, но они здесь очень
торопливо начали поправлять свои юношеские ошибки: один, уступив некогда
сестре часть дома, закладывает его теперь весь целиком в свою пользу, а
другой, уступив некогда кое-что своим мужичкам, тоже нынче обращает это
назад, достигая этого способом самым недостойным. Подробности рассказывать
нечего, бедный народишко наш еще темен, подпил и неведомо что загалдил, а я
всею маленькой силой моего уряда воспротивился этой сделке и остановил ее,
за что и обвинен чуть ли не во взяточничестве. (Акатов поторопился и сдвинул
с листа бумаги свой мизинец.) Тебе не рассказывать стать, что за персона
Горданов, ты знаешь, что для него нет ничего святого; это же, конечно,
известно и твоему зятю, Михаиле Андреевичу Бодростину, который тоже многие
годы не мог о нем слышать и даже теперь, в первые дни пребывания здесь Павла
Николаевича, везде по городу рассказывал бледные отрывки из его черной
истории. Бедный старик вовсе и не подозревал, что он строит этим Горданову
торжество. Это престранное и прехарактерное явление, как у нас нынче
повсеместно интересуются бездельниками и нежнейше о них заботятся! Можешь
быть каким тебе угодно честным человеком, и тебя никогда не заметят, но
появись ты только в предшествии скандальной репутации, и на тебя лорнеты
обратятся. Какое-то влеченье, род недуга; клевещи, например, на честного
человека сколько хочешь, и это ничего: самые добрые люди только плечами
пожмут и скажут: "Таков-де уж свет, на Христа прежде нас клеветали", но
скажи правду про негодяя... О! Это преступление, которого тебе не простят.
Это, говорят, "жестокость"! У каждого бездельника в одну минуту отыскивается
в обществе столько защитников, сколько честная мать семейства и
труженик-отец не дождутся во всю свою жизнь. Словно это исключительно век
мошенников, словно это настало их царствие... Право! Я сужу так по тому, что
вижу в своем угле, и по тому, что, например, читаю в литературе.
Неразборчивость в якшательстве с негодяями повсеместная. Читай, ты,
например, Теккерея, он выводит в "Базаре житейской суеты" героиню мошенницу,
Ребекку Шарп, и говорит не обинуясь, что "Ребекка Шарп есть лицо
собирательное, принадлежащее поколению англичан, действовавшему после 1818
года", и этим никто из честных англичан этой поры не обижался, тогда как у
нас за такую вещь Теккерея, конечно, назвали бы по меньшей мере инсинуатором
и узколобым дураком, который "не умел понять людей, действовавших после 1818
года". (Нынче мошенники все жалуются, что их "не понимают", словно они какие
мудрецы.) Нет ли здесь повода скорбеть за смысл и за совесть?
Бездельничества нашего благородного друга Горданова сделались здесь милыми
анекдотами и, служа в течение нескольк