устроить там кое-какие спекуляции, причем мог бы-де прихватить и Висленева.
Здесь опять произошли столкновения: Кишенский хотел, чтобы Висленев уехал,
но Алина опасалась, не чересчур ли уж это выгодно для Горданова, но они
поторговались и решили на том, что Горданов повезет с собою Висленева куда
захочет и употребит его к чему вздумает, и за векселя свои в четыре тысячи
рублей, приторгованные Кишенским за полторы, даст вексель на десять тысяч
рублей, со взаимною порукой Висленева за Горданова и Горданова за Висленева.
Переторжка была короткая: не та была пора и не те были обстоятельства,
чтобы скупиться, и Горданов согласился на все эти требования, а Висленев и
подавно: им спутали ноги и пустили их обоих на одной веревке, о которой
Висленев минутами позабывал, но о которой зато Павел Николаевич помнил
постоянно. Он не самообольщался: он знал свое положение прекрасно и понимал,
что его, сильного и умом и волей Горданова, каждую минуту скаредная тварь
вроде Кишенского может потянуть как воробья, привязанного за ногу, и он
ревниво спешил оборвать этот силок во что бы то ни стало, хоть бы пришлось
содрать мясо с костей и вывернуть суставы.
В таком положении были два эти героя, когда они явились пред нашими
глазами в кружке обитателей мирного городка, над которым вихрь распустил
красную орифламу, призывающую Павла Николаевича к новому подвигу, требующему
всего его ума, всей его ловкости и всей опытности, полученной им в последних
тяжких столкновениях.
Глава четырнадцатая
Из прекрасного далека
Прошел месяц, в течение которого дела в городе, приютившем Горданова с
Висленевым, подвинулись вперед весьма значительно. Первые вести оттуда
читаем в письме, которое департаментский сторож подал сегодня на подносике
вице-директору Григорию Васильевичу Акатову, родному брату Глафиры
Васильевны Бодростиной.
Акатов, еще довольно молодой человек, в золотых очках и вицмундире со
звездой, которую он из скромности закрывал лацканом, взял конверт.
И, вплотную усевшись в свое кресло, начал не без удовольствия читать
письмо нашего испанского дворянина.
"Любезный Григорий! - начал Подозеров в заголовке листа. - Не титулую
тебя "превосходительством", как потому, что довольно с тебя этого титула на
конверте, так и потому, что в моем воображении ничто не может превосходить
того благородства, которое я знал в тебе, и потому пишу тебе просто: мой
дорогой и любезный Гриша! Очень рад, что ты, благодаря твоим большим
достоинствами уменью жить с людьми, так рано достиг до степеней известных, и
радуюсь этому опять по нескольким причинам: во-первых, радуюсь за самого
тебя, что тебе быстрым возвышением отдана справедливость. Это очень важно
для поддержания в человеке энергии, чтоб он мог бодро идти далее, не
растрачивая лучших сил души на успокоивание в себе мятущегося чувства
оскорбленного самолюбия и пр. (можно, конечно, и без этого, да то труднее).
Во-вторых, радуюсь за всех тех, кому придется иметь с тобою дело; потому что
благородный жар, одушевляющий тебя, конечно, еще не имел времени погаснуть
под пеплом спаленных надежд, верований и упований, и наконец (да не
оскорбится слух твой), радуюсь за самого себя, потому что могу прибегнуть к
тебе с просьбой, имея полную надежду, что ты не откажешься мне
попротежировать и попредстательствовать
Здесь опять произошли столкновения: Кишенский хотел, чтобы Висленев уехал,
но Алина опасалась, не чересчур ли уж это выгодно для Горданова, но они
поторговались и решили на том, что Горданов повезет с собою Висленева куда
захочет и употребит его к чему вздумает, и за векселя свои в четыре тысячи
рублей, приторгованные Кишенским за полторы, даст вексель на десять тысяч
рублей, со взаимною порукой Висленева за Горданова и Горданова за Висленева.
Переторжка была короткая: не та была пора и не те были обстоятельства,
чтобы скупиться, и Горданов согласился на все эти требования, а Висленев и
подавно: им спутали ноги и пустили их обоих на одной веревке, о которой
Висленев минутами позабывал, но о которой зато Павел Николаевич помнил
постоянно. Он не самообольщался: он знал свое положение прекрасно и понимал,
что его, сильного и умом и волей Горданова, каждую минуту скаредная тварь
вроде Кишенского может потянуть как воробья, привязанного за ногу, и он
ревниво спешил оборвать этот силок во что бы то ни стало, хоть бы пришлось
содрать мясо с костей и вывернуть суставы.
В таком положении были два эти героя, когда они явились пред нашими
глазами в кружке обитателей мирного городка, над которым вихрь распустил
красную орифламу, призывающую Павла Николаевича к новому подвигу, требующему
всего его ума, всей его ловкости и всей опытности, полученной им в последних
тяжких столкновениях.
Глава четырнадцатая
Из прекрасного далека
Прошел месяц, в течение которого дела в городе, приютившем Горданова с
Висленевым, подвинулись вперед весьма значительно. Первые вести оттуда
читаем в письме, которое департаментский сторож подал сегодня на подносике
вице-директору Григорию Васильевичу Акатову, родному брату Глафиры
Васильевны Бодростиной.
Акатов, еще довольно молодой человек, в золотых очках и вицмундире со
звездой, которую он из скромности закрывал лацканом, взял конверт.
И, вплотную усевшись в свое кресло, начал не без удовольствия читать
письмо нашего испанского дворянина.
"Любезный Григорий! - начал Подозеров в заголовке листа. - Не титулую
тебя "превосходительством", как потому, что довольно с тебя этого титула на
конверте, так и потому, что в моем воображении ничто не может превосходить
того благородства, которое я знал в тебе, и потому пишу тебе просто: мой
дорогой и любезный Гриша! Очень рад, что ты, благодаря твоим большим
достоинствами уменью жить с людьми, так рано достиг до степеней известных, и
радуюсь этому опять по нескольким причинам: во-первых, радуюсь за самого
тебя, что тебе быстрым возвышением отдана справедливость. Это очень важно
для поддержания в человеке энергии, чтоб он мог бодро идти далее, не
растрачивая лучших сил души на успокоивание в себе мятущегося чувства
оскорбленного самолюбия и пр. (можно, конечно, и без этого, да то труднее).
Во-вторых, радуюсь за всех тех, кому придется иметь с тобою дело; потому что
благородный жар, одушевляющий тебя, конечно, еще не имел времени погаснуть
под пеплом спаленных надежд, верований и упований, и наконец (да не
оскорбится слух твой), радуюсь за самого себя, потому что могу прибегнуть к
тебе с просьбой, имея полную надежду, что ты не откажешься мне
попротежировать и попредстательствовать