них не смыслю.
- Ах, Паша, неужто это правда? Неужто ты никогда, никогда не любил?
- Никогда.
- И никогда не полюбишь?
- Никогда.
- Почему, Павлюкан, дерево ты этакое? Почему?
- Фу! как ты сегодня до противности глупо оживлен! Отстань ты от меня,
сделай милость!
- Да, я оживлен; но почему ты не хочешь любить, расскажи мне?
- Потому что любовь - это роскошь, которая очень дорого стоит, а я
бережлив и расчетлив.
- Любимая женщина-то дорого стоит?
- А как же? Приведи-ка в итог потерю времени, потерю на трезвости
мысли, потерю в работе, да наконец и денежные потери, так как с любовью
соединяются почти все имена существительные, кончающиеся на ны, так-то:
именины, родины, крестины, похороны... все это чрез женщин, и потому вообще
давай лучше спать, чем говорить про женщин.
- И ты никогда не чувствовал потребности любить?
- Потребности?
- Да.
- Нет, не чувствовал.
- И когда Глаша Акатова тебя любила, ты не чувствовал?
- Не чувствовал.
- И после, когда она вышла за Бодростина, ты тоже не чувствовал
ревности?
- Тоже не чувствовал.
- Почему?
- Почему?.. - времени не было, вот почему, а впрочем, второй и
последний раз говорю: давай спать, а то уж утро.
Висленев было замолчал, но вдруг круто повернулся лицом к Горданову и
сказал:
- Нет, прости меня, Паша, а я не могу... Скажи же ты мне: ведь ты
все-таки изрядный плут?
- Ну и слава Богу, - пробурчал, зевая, Горданов.
- Нет, без шуток; да и порой мне кажется, что уже и все мы стали плуты.
- С чем тебя и поздравляю.
- Да как же! ведь у нас теории-то нет! Правду говоря, ведь мы и про наш
дарвинизм совсем позабыли, и если тебя теперь спросить, какому же ты теперь
принципу служишь, так ты и не ответишь.
- Не отвечу, потому что об этом теперь у умных людей и разговоров не
может быть, и сделай милость и ты оставь меня в покое и спи.
- Ну, хорошо; но только еще одно слово. Ну, а если к тебе не умный
человек пристанет с этим вопросом и вот, подобно мне, не будет отставать,
пока ты ему не скажешь, что у тебя за принцип, ну скажи, голубчик, что ты на
это скажешь? Я от тебя не отстану, скажи: какой у нас теперь принцип? Его
нет?
- Врешь, есть, и есть принцип самый логический и здоровый, вытекший
естественным путем из всего исторического развития нашей культуры...
- Паша, я слушаю, слушаю, говори!
- Да что же мне тебе еще разжевывать? Мы отрицаем отрицание.
- Мы отрицаем отрицание! - воскликнул Висленев и захлопал как дитя в
ладоши, но Горданов сердито огрызнулся и громко крикнул на него:
- Да спи же ты наконец, ненавистный чухонец!
И с этим Горданов повернулся к стене.
Утром Павел Николаевич уехал в Петербург вместе с Алиной. Кишенский
остался дома в Павловске, Висленев тоже, и Горданов, едучи с Алиной, слегка
шутил на их счет и говорил, не покусались бы они.
- Ах, они мне оба надоели, - отвечала Алина, и Горданову показалось,
что Алина говорит правду, и что не надоел ей... он, сам Горданов, но...
Но о всем этом не время было думать. В Петербурге Горданова ждала
ужасная весть: все блага жизни, для которых он жертвовал всем на свете, все
эти блага, которых он уже касался руками, отпрыгнули и умчались в
пространство, так что их не было и следа, и гнаться за ними было напрас
- Ах, Паша, неужто это правда? Неужто ты никогда, никогда не любил?
- Никогда.
- И никогда не полюбишь?
- Никогда.
- Почему, Павлюкан, дерево ты этакое? Почему?
- Фу! как ты сегодня до противности глупо оживлен! Отстань ты от меня,
сделай милость!
- Да, я оживлен; но почему ты не хочешь любить, расскажи мне?
- Потому что любовь - это роскошь, которая очень дорого стоит, а я
бережлив и расчетлив.
- Любимая женщина-то дорого стоит?
- А как же? Приведи-ка в итог потерю времени, потерю на трезвости
мысли, потерю в работе, да наконец и денежные потери, так как с любовью
соединяются почти все имена существительные, кончающиеся на ны, так-то:
именины, родины, крестины, похороны... все это чрез женщин, и потому вообще
давай лучше спать, чем говорить про женщин.
- И ты никогда не чувствовал потребности любить?
- Потребности?
- Да.
- Нет, не чувствовал.
- И когда Глаша Акатова тебя любила, ты не чувствовал?
- Не чувствовал.
- И после, когда она вышла за Бодростина, ты тоже не чувствовал
ревности?
- Тоже не чувствовал.
- Почему?
- Почему?.. - времени не было, вот почему, а впрочем, второй и
последний раз говорю: давай спать, а то уж утро.
Висленев было замолчал, но вдруг круто повернулся лицом к Горданову и
сказал:
- Нет, прости меня, Паша, а я не могу... Скажи же ты мне: ведь ты
все-таки изрядный плут?
- Ну и слава Богу, - пробурчал, зевая, Горданов.
- Нет, без шуток; да и порой мне кажется, что уже и все мы стали плуты.
- С чем тебя и поздравляю.
- Да как же! ведь у нас теории-то нет! Правду говоря, ведь мы и про наш
дарвинизм совсем позабыли, и если тебя теперь спросить, какому же ты теперь
принципу служишь, так ты и не ответишь.
- Не отвечу, потому что об этом теперь у умных людей и разговоров не
может быть, и сделай милость и ты оставь меня в покое и спи.
- Ну, хорошо; но только еще одно слово. Ну, а если к тебе не умный
человек пристанет с этим вопросом и вот, подобно мне, не будет отставать,
пока ты ему не скажешь, что у тебя за принцип, ну скажи, голубчик, что ты на
это скажешь? Я от тебя не отстану, скажи: какой у нас теперь принцип? Его
нет?
- Врешь, есть, и есть принцип самый логический и здоровый, вытекший
естественным путем из всего исторического развития нашей культуры...
- Паша, я слушаю, слушаю, говори!
- Да что же мне тебе еще разжевывать? Мы отрицаем отрицание.
- Мы отрицаем отрицание! - воскликнул Висленев и захлопал как дитя в
ладоши, но Горданов сердито огрызнулся и громко крикнул на него:
- Да спи же ты наконец, ненавистный чухонец!
И с этим Горданов повернулся к стене.
Утром Павел Николаевич уехал в Петербург вместе с Алиной. Кишенский
остался дома в Павловске, Висленев тоже, и Горданов, едучи с Алиной, слегка
шутил на их счет и говорил, не покусались бы они.
- Ах, они мне оба надоели, - отвечала Алина, и Горданову показалось,
что Алина говорит правду, и что не надоел ей... он, сам Горданов, но...
Но о всем этом не время было думать. В Петербурге Горданова ждала
ужасная весть: все блага жизни, для которых он жертвовал всем на свете, все
эти блага, которых он уже касался руками, отпрыгнули и умчались в
пространство, так что их не было и следа, и гнаться за ними было напрас