к темный дух, лез из всех пор земли и
проницал холодом ноги и колена.
Парк был почти пуст, и лишь редко где мелькали романические пары, но и
те сырость гнала по домам. Горданов повернул и пошел к даче Висленевых, но
окна дома были темны, и горничная сидела на крыльце.
- Тихон Ларионыч дома? - спросил Горданов.
- Нет, их нет, - отвечала девушка.
Горданов завернулся и снова пошел в парк, надеясь встретить Тихона
Ларионовича, и он его встретил: на повороте одной аллеи пред ним вырос
человек, как показалось, громадного роста и с большою дубиной на плече. Он
было кинулся к Горданову, но вдруг отступил и сказал:
- Извините, я не видал, что вы одни.
- Тихон Ларионыч! - позвал Горданов.
- А? что? - отвечал Кишенский.
- Что вы это носитесь по лесу?
- Да помилуйте: где же они? А? вы их не видали - а! ведь с нею каналья
Висленев! - и с этим Кишенский опять взмахнул палкой и бросился вперед.
Они оба пробежали несколько аллей, прежде чем Кишенский, подскакивавший
к каждой запоздавшей паре, вдруг ударил себя рукой по лбу и бросился домой.
Иосаф Платонович и жена его были теперь дома: они сидели в маленькой;
дачной зальце и ели из одной общей стеклянной чаши простоквашу!
Кишенский и Висленев окинули друг друга гордым оком и несытым сердцем.
От Горданова это не скрылось, и он, уловив взгляд внутренне смеявшейся
Алины, отвернулся, вышел на балкон и расхохотался. Алина открыла рояль, и:
страстные звуки Шопена полились из-под ее рук по спящему воздуху.
"Твердая рука, твердая! - думал Горданов, - что-то она это мастерит,
что-то этим возьмет с Тишки?"
- Препротивный дурак этот Иосафка! - сказал, неожиданно подойдя к Павлу
Николаевичу, Кишенский.
- Чем? Вы его просто ревнуете.
- Вовсе не ревную, а просто он гадость человек, и его присутствие ее?
беспокоит, тревожит ее, а она пренервная-нервная, и все это на ней
отражается.
Когда Горданов, раздевшись, улегся на диване в крошечной закутке внутри
сада, которую называли "вигвамом" и в которой был помещен Висленев, Иосаф"
Платонович, в свою очередь, соскочил с кровати и, подбежав к Горданову,
заговорил:
- А знаешь, Павлюкашка, я тебе скажу, брат, что в моей жене очень еще;
живы хорошие начала.
- Ну еще бы! - отвечал Горданов.
- Право, право так! Ты не знаешь, как она меня иногда занимает? Ты
знаешь, есть люди, которые не любят конфет и ананасов, а любят изюм и
пряники; есть люди, которые любят купить какую-нибудь испорченную, старую
штучку и исправить ее, приспособить...
- Говори, любезный друг, толковее, я тебя не понимаю.
- То есть я хочу сказать, что есть такие люди, и что я... я тоже такой
человек.
- С чем тебя и поздравляю; впрочем, это теперь в моде дрянью
интересоваться.
- Нет, я люблю...
- Я вижу, что любишь.
- Я люблю воскресить... понимаешь, воззвать к жизни, и потому с тех
пор, как эта женщина не скрывает от меня, что она тяготится своим прошедшим
и... и...
- И настоящим, что ли?
- Да, и настоящим; поверь, она меня очень занимает, и я...
- А она это сказала тебе, что она тяготится своим прошедшим и
настоящим?
- Нет, сказать она не сказала, но ведь это видно, и наконец же у меня
есть глаза, и я понимаю женщину!
- Ну, а со мной, брат, об этом не говори: я этими делами не занимался и
ничего в
проницал холодом ноги и колена.
Парк был почти пуст, и лишь редко где мелькали романические пары, но и
те сырость гнала по домам. Горданов повернул и пошел к даче Висленевых, но
окна дома были темны, и горничная сидела на крыльце.
- Тихон Ларионыч дома? - спросил Горданов.
- Нет, их нет, - отвечала девушка.
Горданов завернулся и снова пошел в парк, надеясь встретить Тихона
Ларионовича, и он его встретил: на повороте одной аллеи пред ним вырос
человек, как показалось, громадного роста и с большою дубиной на плече. Он
было кинулся к Горданову, но вдруг отступил и сказал:
- Извините, я не видал, что вы одни.
- Тихон Ларионыч! - позвал Горданов.
- А? что? - отвечал Кишенский.
- Что вы это носитесь по лесу?
- Да помилуйте: где же они? А? вы их не видали - а! ведь с нею каналья
Висленев! - и с этим Кишенский опять взмахнул палкой и бросился вперед.
Они оба пробежали несколько аллей, прежде чем Кишенский, подскакивавший
к каждой запоздавшей паре, вдруг ударил себя рукой по лбу и бросился домой.
Иосаф Платонович и жена его были теперь дома: они сидели в маленькой;
дачной зальце и ели из одной общей стеклянной чаши простоквашу!
Кишенский и Висленев окинули друг друга гордым оком и несытым сердцем.
От Горданова это не скрылось, и он, уловив взгляд внутренне смеявшейся
Алины, отвернулся, вышел на балкон и расхохотался. Алина открыла рояль, и:
страстные звуки Шопена полились из-под ее рук по спящему воздуху.
"Твердая рука, твердая! - думал Горданов, - что-то она это мастерит,
что-то этим возьмет с Тишки?"
- Препротивный дурак этот Иосафка! - сказал, неожиданно подойдя к Павлу
Николаевичу, Кишенский.
- Чем? Вы его просто ревнуете.
- Вовсе не ревную, а просто он гадость человек, и его присутствие ее?
беспокоит, тревожит ее, а она пренервная-нервная, и все это на ней
отражается.
Когда Горданов, раздевшись, улегся на диване в крошечной закутке внутри
сада, которую называли "вигвамом" и в которой был помещен Висленев, Иосаф"
Платонович, в свою очередь, соскочил с кровати и, подбежав к Горданову,
заговорил:
- А знаешь, Павлюкашка, я тебе скажу, брат, что в моей жене очень еще;
живы хорошие начала.
- Ну еще бы! - отвечал Горданов.
- Право, право так! Ты не знаешь, как она меня иногда занимает? Ты
знаешь, есть люди, которые не любят конфет и ананасов, а любят изюм и
пряники; есть люди, которые любят купить какую-нибудь испорченную, старую
штучку и исправить ее, приспособить...
- Говори, любезный друг, толковее, я тебя не понимаю.
- То есть я хочу сказать, что есть такие люди, и что я... я тоже такой
человек.
- С чем тебя и поздравляю; впрочем, это теперь в моде дрянью
интересоваться.
- Нет, я люблю...
- Я вижу, что любишь.
- Я люблю воскресить... понимаешь, воззвать к жизни, и потому с тех
пор, как эта женщина не скрывает от меня, что она тяготится своим прошедшим
и... и...
- И настоящим, что ли?
- Да, и настоящим; поверь, она меня очень занимает, и я...
- А она это сказала тебе, что она тяготится своим прошедшим и
настоящим?
- Нет, сказать она не сказала, но ведь это видно, и наконец же у меня
есть глаза, и я понимаю женщину!
- Ну, а со мной, брат, об этом не говори: я этими делами не занимался и
ничего в