по застрахованию
своей жизни, полис на которое будет служить обеспечением второй половины
долга, но премию будет за тебя платить твоя жена. Вот и все их условия.
- Все! Все? Ты говоришь: все? - крикнул, побагровев, Висленев. - Так
прошу же тебя, доверши мне твои услуги: съезди еще раз на твоих рысаках к
ним, к этим подлецам, пока они не уехали на своих рысаках на пуант
любоваться солнцем, и скажи им, что дело не подается ни на шаг, что они
могут делать со мной, что им угодно: могут сажать меня в долговую тюрьму, в
рабочий дом, словом, куда только могут, но я не припишу на себя более ни
одной лишней копейки долга; я не стану себя застраховывать, потому что не
хочу делать мою кончину выгодною для моих злодеев, и уж наверное (он понизил
голос и, весь побагровев, прохрипел)... и уж наверное никогда не коснуся
собственности моей сестры, моей бедной Лары, которой я обещался матери моей
быть опорой и от которой сам удалил себя, благодаря... благодаря...
окутавшей меня подтасованной разбойничьей шайке... Скажите им, скажите им,
Павел Николаевич, что я жалею о том времени, когда я сидел последний раз в
тюрьме и не умел терпеливо предоставить себя своей судьбе, но я это
поправлю.
И он с этим схватил фуражку и быстро бросился к двери, но Горданов
удержал его за руку, посадил на диван и, выбежав вон со шляпой на голове,
запер гостя на ключ.
Путь, на который обратился Горданов, был тот же самый, с которого он
только что возвратился. Павел Николаевич действительно возвратился к
Кишенскому и Алине и был таким горячим защитником Висленева, что Иосаф
Платонович в данном случае даже и не мог бы пожелать себе лучшего
адвоката пред его тиранами.
Горданов просто ругался за своего клиента, и ругался страстно, и спорил
логично и доказательно. Он доказывал Кишенскому, что поступки его с
Висленевым превосходят всякую меру человеческой подлости; что терпение
жертвы их, очевидно, перепилено, что это нерасчетливо и глупо доводить
человека до отчаяния, потому что человек без надежды на спасение готов на
все, и что Висленев теперь именно в таком состоянии, что он из мести и
отчаяния может пойти и сам обвинить себя неведомо в каких преступлениях,
лишь бы предать себя в руки правосудия, отомстя тем и Кишенскому, и жене.
При этом Горданов описал яркими красками состояние, в котором он оставил у
себя под замком Висленева.
- Я не ручаюсь даже, - добавил он, - что в то время, когда мы с вами
рассуждаем, он, пожалуй, или спустился вниз из окна по водосточной трубе,
или, что еще хуже, удавился у меня в спальне на полотенце. Так, господа,
нельзя.
Кишенский продолжал во время этих речей злобно хихикать,
непосредственно за смехом принимая самые серьезные мины, но жена Висленева,
слушавшая Горданова со вниманием, согласилась с ним во всем, и сама сказала:
- Да, так нельзя.
- Конечно, - поддержал Горданов, - вы со своею неумытною жестокостью с
ним похожи на хозяина, зарезавшего курицу, которая несла золотые яйца.
- Не видали мы от него до сих пор этих золотых яиц, - отвечал
Кишенский, мгновенно улыбнувшись и насупясь.
- По крайней мере нес хоть медные, а все не из кармана, а в карман, -
возразил Горданов.
- Да, да; это неправда: он нам был полезен, - вмешалась Алина.
- Полезен поневоле, - вставил Кишенск
своей жизни, полис на которое будет служить обеспечением второй половины
долга, но премию будет за тебя платить твоя жена. Вот и все их условия.
- Все! Все? Ты говоришь: все? - крикнул, побагровев, Висленев. - Так
прошу же тебя, доверши мне твои услуги: съезди еще раз на твоих рысаках к
ним, к этим подлецам, пока они не уехали на своих рысаках на пуант
любоваться солнцем, и скажи им, что дело не подается ни на шаг, что они
могут делать со мной, что им угодно: могут сажать меня в долговую тюрьму, в
рабочий дом, словом, куда только могут, но я не припишу на себя более ни
одной лишней копейки долга; я не стану себя застраховывать, потому что не
хочу делать мою кончину выгодною для моих злодеев, и уж наверное (он понизил
голос и, весь побагровев, прохрипел)... и уж наверное никогда не коснуся
собственности моей сестры, моей бедной Лары, которой я обещался матери моей
быть опорой и от которой сам удалил себя, благодаря... благодаря...
окутавшей меня подтасованной разбойничьей шайке... Скажите им, скажите им,
Павел Николаевич, что я жалею о том времени, когда я сидел последний раз в
тюрьме и не умел терпеливо предоставить себя своей судьбе, но я это
поправлю.
И он с этим схватил фуражку и быстро бросился к двери, но Горданов
удержал его за руку, посадил на диван и, выбежав вон со шляпой на голове,
запер гостя на ключ.
Путь, на который обратился Горданов, был тот же самый, с которого он
только что возвратился. Павел Николаевич действительно возвратился к
Кишенскому и Алине и был таким горячим защитником Висленева, что Иосаф
Платонович в данном случае даже и не мог бы пожелать себе лучшего
адвоката пред его тиранами.
Горданов просто ругался за своего клиента, и ругался страстно, и спорил
логично и доказательно. Он доказывал Кишенскому, что поступки его с
Висленевым превосходят всякую меру человеческой подлости; что терпение
жертвы их, очевидно, перепилено, что это нерасчетливо и глупо доводить
человека до отчаяния, потому что человек без надежды на спасение готов на
все, и что Висленев теперь именно в таком состоянии, что он из мести и
отчаяния может пойти и сам обвинить себя неведомо в каких преступлениях,
лишь бы предать себя в руки правосудия, отомстя тем и Кишенскому, и жене.
При этом Горданов описал яркими красками состояние, в котором он оставил у
себя под замком Висленева.
- Я не ручаюсь даже, - добавил он, - что в то время, когда мы с вами
рассуждаем, он, пожалуй, или спустился вниз из окна по водосточной трубе,
или, что еще хуже, удавился у меня в спальне на полотенце. Так, господа,
нельзя.
Кишенский продолжал во время этих речей злобно хихикать,
непосредственно за смехом принимая самые серьезные мины, но жена Висленева,
слушавшая Горданова со вниманием, согласилась с ним во всем, и сама сказала:
- Да, так нельзя.
- Конечно, - поддержал Горданов, - вы со своею неумытною жестокостью с
ним похожи на хозяина, зарезавшего курицу, которая несла золотые яйца.
- Не видали мы от него до сих пор этих золотых яиц, - отвечал
Кишенский, мгновенно улыбнувшись и насупясь.
- По крайней мере нес хоть медные, а все не из кармана, а в карман, -
возразил Горданов.
- Да, да; это неправда: он нам был полезен, - вмешалась Алина.
- Полезен поневоле, - вставил Кишенск