чтобы не обеспокоить.
- Да; и вам вот это небось нравится, а меня от таких финти-фантов
тошнит. Прощайте, я пойду к Трифандосу в кухмистерскую, с Бабиневичем шары
покатаю.
- Прощайте.
- А вы опять сочинять?
- Да.
- А Федорихе что же сказать; нужны вам пятнадцать тысяч или не нужны?
- Да вы что же это, не шутите?
- Нимало не шучу.
- Ну, так я вам скажу, что я вам удивляюсь, что вы мне это говорите, д
никогда себя не продавал ни за большие деньги, ни за малые, и на княжеских
любовницах жениться не способен.
Меридианов "презрительно-гордо" пожал плечами и сказал:
- А я вам удивляюсь и говорю вам, что будете вы, сэр, кусать локоть,
клянусь Патриком, будете, да не достанете. Бабиневич ведь, только ему об
этом сказать, сейчас отхватит, а он ведь тоже из дворян.
- Сделайте милость и оставьте меня с этим.
- Сделаем вам эту милость и оставим вас, - отвечал Меридианов и, не
прощаясь с Висленевым, зашлепал своими кимрскими туфлями.
Глава седьмая
Продолжение о том, как Горданов дал шах и мат Иосафу Висленеву
Читатель может подумать, что автор не сдержал своего слова и, обещав
показать в предшествовавшей главе, как Павел Николаевич Горданов даст шах и
мат другу своему Иосафу Висленеву, не показал этого хода; но это будет
напрасно: погибельный для Висленева ход сделан, и спасения Иосафу
Платоновичу теперь нет никакого; но только как ход этот необычен, тонок и
нов, то его, может быть, многие не заметили: проникать деяния нашего героя
не всегда легко и удобно.
Иосаф Платонович работал энергически, и в пять или в шесть дней у него
созрела богатырская статья, в которой вниманию врагов России рекомендовались
самые смелые и неудобоприложимые планы, как одолеть нас и загнать в Азию.
Горданов не раз навестил в эти шесть дней Висленева и слушал его статью
в брульонах с величайшим вниманием, и с серьезнейшим видом указывал, где
припустить сахарцу, где подбавить перцу, и все это тонко, мягко, деликатно,
тщательно храня и оберегая болезненное авторское самолюбие Иосафа
Платоновича.
- Я тебя не учу, - говорил он Висленеву, - и ты потому, пожалуйста, не
обижайся; я знаю, что у тебя есть свой талант, но у меня есть своя
опытность, и я по опыту тебе говорю: здесь посоли, а здесь посахари.
Висленев слушался, и произведение его принимало характер все более
лютый, а Горданов еще уснащал его прибавками и перестановками и все напирал
на известный ему "ихний вкус".
Со времени смешения языков в их нигилистической секте, вместе с потерей
сознания о том, что честно и что бесчестно, утрачено было и всякое
определенное понятие о том, кто их друзья и кто их враги. Принципы
растеряны, враги гораздо ревностнее стоят за то, за что хотели ратовать их
друзья; земельный надел народа, равноправие всех и каждого пред лицом
закона, свобода совести и слова, - все это уже отстаивают враги, и спорить
приходится разве только "о бревне, упавшем и никого не убившем", а между тем
враги нужны, и притом не те враги, которые действительно враждебны честным
стремлениям к равноправию и свободе, а они, какие-то неведомые мифические
враги, преступлений которых нигде нет, и которые просто называются они.
Против этих мифических их ведется война, пишутся пасквили, делаются доносы,
с ними чувствуют бесповоротный разрыв
- Да; и вам вот это небось нравится, а меня от таких финти-фантов
тошнит. Прощайте, я пойду к Трифандосу в кухмистерскую, с Бабиневичем шары
покатаю.
- Прощайте.
- А вы опять сочинять?
- Да.
- А Федорихе что же сказать; нужны вам пятнадцать тысяч или не нужны?
- Да вы что же это, не шутите?
- Нимало не шучу.
- Ну, так я вам скажу, что я вам удивляюсь, что вы мне это говорите, д
никогда себя не продавал ни за большие деньги, ни за малые, и на княжеских
любовницах жениться не способен.
Меридианов "презрительно-гордо" пожал плечами и сказал:
- А я вам удивляюсь и говорю вам, что будете вы, сэр, кусать локоть,
клянусь Патриком, будете, да не достанете. Бабиневич ведь, только ему об
этом сказать, сейчас отхватит, а он ведь тоже из дворян.
- Сделайте милость и оставьте меня с этим.
- Сделаем вам эту милость и оставим вас, - отвечал Меридианов и, не
прощаясь с Висленевым, зашлепал своими кимрскими туфлями.
Глава седьмая
Продолжение о том, как Горданов дал шах и мат Иосафу Висленеву
Читатель может подумать, что автор не сдержал своего слова и, обещав
показать в предшествовавшей главе, как Павел Николаевич Горданов даст шах и
мат другу своему Иосафу Висленеву, не показал этого хода; но это будет
напрасно: погибельный для Висленева ход сделан, и спасения Иосафу
Платоновичу теперь нет никакого; но только как ход этот необычен, тонок и
нов, то его, может быть, многие не заметили: проникать деяния нашего героя
не всегда легко и удобно.
Иосаф Платонович работал энергически, и в пять или в шесть дней у него
созрела богатырская статья, в которой вниманию врагов России рекомендовались
самые смелые и неудобоприложимые планы, как одолеть нас и загнать в Азию.
Горданов не раз навестил в эти шесть дней Висленева и слушал его статью
в брульонах с величайшим вниманием, и с серьезнейшим видом указывал, где
припустить сахарцу, где подбавить перцу, и все это тонко, мягко, деликатно,
тщательно храня и оберегая болезненное авторское самолюбие Иосафа
Платоновича.
- Я тебя не учу, - говорил он Висленеву, - и ты потому, пожалуйста, не
обижайся; я знаю, что у тебя есть свой талант, но у меня есть своя
опытность, и я по опыту тебе говорю: здесь посоли, а здесь посахари.
Висленев слушался, и произведение его принимало характер все более
лютый, а Горданов еще уснащал его прибавками и перестановками и все напирал
на известный ему "ихний вкус".
Со времени смешения языков в их нигилистической секте, вместе с потерей
сознания о том, что честно и что бесчестно, утрачено было и всякое
определенное понятие о том, кто их друзья и кто их враги. Принципы
растеряны, враги гораздо ревностнее стоят за то, за что хотели ратовать их
друзья; земельный надел народа, равноправие всех и каждого пред лицом
закона, свобода совести и слова, - все это уже отстаивают враги, и спорить
приходится разве только "о бревне, упавшем и никого не убившем", а между тем
враги нужны, и притом не те враги, которые действительно враждебны честным
стремлениям к равноправию и свободе, а они, какие-то неведомые мифические
враги, преступлений которых нигде нет, и которые просто называются они.
Против этих мифических их ведется война, пишутся пасквили, делаются доносы,
с ними чувствуют бесповоротный разрыв