то же?
- Да так, знаешь, про всякий случай от греха. Висленев бестрепетною
рукой вручил свое бессмертное творение Горданову. Да и чего же было,
кажется, трепетать? А трепетать было от чего. Если бы Висленев последовал за
Гордановым, когда тот вышел, унося с собою его выпотненную статью, то он не
скоро бы догадался, куда Павел Николаевич держит свой путь. Бегая из улицы в
улицу, из переулка в переулок, он наконец юркнул в подъезд, над которым
красовалась вывеска, гласившая, что здесь "Касса ссуд под залог
движимостей".
Здесь жил литератор, ростовщик, революционер и полициант Тихон
Ларионович Кишенский, о котором с таким презрением вспоминала Ванскок и
которому требовался законный муж для его фаворитки, Алины Фигуриной.
К Кишенскому вела совершенно особенная лестница, если не считать двух
дверей бельэтажа, в коих одна вела в аптеку, а другая в сигарный магазин.
Три же двери, окружающие лестничную террасу третьего этажа, все имели разные
нумера, и даже две из них имели разные таблички, но все это было вздор: все
три двери вели к тому же самому Тихону Кишенскому или, как его попросту
звали, "жиду Тишке". Три эти двери значились под ээ 7-м, 8-м и 9-м. Над 8-м,
приходившимся посредине, была большая бронзовая дощечка с черным
надписанием, объявлявшим на трех языках, что здесь "Касса ссуд". На правой
двери, обитой новою зеленою клеенкой с медными гвоздями, была под стеклом
табличка, на которой красовалось имя Тихона Ларионовича, и тут же был
прорез, по которому спускались в ящик письма и газеты; левая же дверь просто
была дверь э 9-й. Входя в среднюю дверь или дверь э 8-й, вы попадали в
довольно большой зал, обставленный прилавками и шкафами. За прилавками
сидела немецкая дама, говорившая раздавленным голосом краткие речи,
касающиеся залогодательства, и поминутно шнырявшая за всяким разрешением в
двери направо, по направлению к э 7-му. В э 7-м была хорошая холостая
квартира с дорогою мебелью, золоченою кроватью, массивным буфетом, фарфором
и бронзой, с говорящим попугаем, мраморною ванной и тем неодолимым
преизбытком вкуса, благодаря которому меблированные таким образом квартиры
гораздо более напоминают мебельный магазин, чем человеческое жилье. В э
9-м... но об этом после.
Герой наш пожал электрическую пуговку у двери номера седьмого и послал
свою карточку чрез того самого лакея, решительный характер и
исполнительность которого были известны Ванскок. Пока этот враждебный гений,
с лицом ровного розового цвета и с рыжими волосами, свернутыми у висков в
две котелки, пошел доложить Тихону Ларионовичу о прибывшем госте, Горданов
окинул взором ряд комнат, открывавшихся из передней, и подумал: "однако этот
уж совсем подковался. Ему уже нечего будет сокрушаться и говорить:
"здравствуй, беспомощная старость, догорай, бесполезная жизнь!" Но нечего
бояться этого и мне, - нет, мой план гениален; мой расчет верен, в будь
только за что зацепиться и на чем расправить крылья, я не этою мещанскою
обстановкой стану себя тешить, - я стану считать рубли не сотнями тысяч, а
миллионами... миллионами... и я пойду, вознесусь, попру... и...
И в эту минуту Павел Николаевич внезапно почувствовал неприятное жжение
в горле, которым обыкновенно начинались у него приступы хорошо знакомых ему
спазматических припадков. Он взял над со
- Да так, знаешь, про всякий случай от греха. Висленев бестрепетною
рукой вручил свое бессмертное творение Горданову. Да и чего же было,
кажется, трепетать? А трепетать было от чего. Если бы Висленев последовал за
Гордановым, когда тот вышел, унося с собою его выпотненную статью, то он не
скоро бы догадался, куда Павел Николаевич держит свой путь. Бегая из улицы в
улицу, из переулка в переулок, он наконец юркнул в подъезд, над которым
красовалась вывеска, гласившая, что здесь "Касса ссуд под залог
движимостей".
Здесь жил литератор, ростовщик, революционер и полициант Тихон
Ларионович Кишенский, о котором с таким презрением вспоминала Ванскок и
которому требовался законный муж для его фаворитки, Алины Фигуриной.
К Кишенскому вела совершенно особенная лестница, если не считать двух
дверей бельэтажа, в коих одна вела в аптеку, а другая в сигарный магазин.
Три же двери, окружающие лестничную террасу третьего этажа, все имели разные
нумера, и даже две из них имели разные таблички, но все это было вздор: все
три двери вели к тому же самому Тихону Кишенскому или, как его попросту
звали, "жиду Тишке". Три эти двери значились под ээ 7-м, 8-м и 9-м. Над 8-м,
приходившимся посредине, была большая бронзовая дощечка с черным
надписанием, объявлявшим на трех языках, что здесь "Касса ссуд". На правой
двери, обитой новою зеленою клеенкой с медными гвоздями, была под стеклом
табличка, на которой красовалось имя Тихона Ларионовича, и тут же был
прорез, по которому спускались в ящик письма и газеты; левая же дверь просто
была дверь э 9-й. Входя в среднюю дверь или дверь э 8-й, вы попадали в
довольно большой зал, обставленный прилавками и шкафами. За прилавками
сидела немецкая дама, говорившая раздавленным голосом краткие речи,
касающиеся залогодательства, и поминутно шнырявшая за всяким разрешением в
двери направо, по направлению к э 7-му. В э 7-м была хорошая холостая
квартира с дорогою мебелью, золоченою кроватью, массивным буфетом, фарфором
и бронзой, с говорящим попугаем, мраморною ванной и тем неодолимым
преизбытком вкуса, благодаря которому меблированные таким образом квартиры
гораздо более напоминают мебельный магазин, чем человеческое жилье. В э
9-м... но об этом после.
Герой наш пожал электрическую пуговку у двери номера седьмого и послал
свою карточку чрез того самого лакея, решительный характер и
исполнительность которого были известны Ванскок. Пока этот враждебный гений,
с лицом ровного розового цвета и с рыжими волосами, свернутыми у висков в
две котелки, пошел доложить Тихону Ларионовичу о прибывшем госте, Горданов
окинул взором ряд комнат, открывавшихся из передней, и подумал: "однако этот
уж совсем подковался. Ему уже нечего будет сокрушаться и говорить:
"здравствуй, беспомощная старость, догорай, бесполезная жизнь!" Но нечего
бояться этого и мне, - нет, мой план гениален; мой расчет верен, в будь
только за что зацепиться и на чем расправить крылья, я не этою мещанскою
обстановкой стану себя тешить, - я стану считать рубли не сотнями тысяч, а
миллионами... миллионами... и я пойду, вознесусь, попру... и...
И в эту минуту Павел Николаевич внезапно почувствовал неприятное жжение
в горле, которым обыкновенно начинались у него приступы хорошо знакомых ему
спазматических припадков. Он взял над со