бою власть и пересилил начинающийся
пароксизм как раз вовремя, потому что в эту самую минуту в глубине залы
показалась худощавая, высокая фигура Кишенского, в котором в самом деле было
еще значительно заметно присутствие еврейской крови. Лицо его было довольно
плоско и не украшалось характерным израильским носом, но маленькие карие
глазки его глядели совершенно по-еврейски и движения его были порывисты.
Кишенский был одет в роскошном шлафоре, подпоясанном дорогим шнуром с
кистями, и в туфлях не кимрской работы, а в дорогих, золотом шитых, туфлях;
в руках он держал тяжелую трость со слоновою ручкой и довольно острым
стальным наконечником. Возле Кишенского, с одной стороны, немножко сзади,
шел его решительный рыжий лакей, а с другой, у самых ног, еще более
решительный рыжий бульдог.
- Господин Горданов! - заговорил на половине комнаты Кишенский,
пристально и зорко вглядываясь в лицо Павла Николаевича и произнося каждое
слово отчетисто, спокойно и очень серьезно. - Прошу покорно! Давно ли вы к
нам? А впрочем, я слышал... Да. Иди в свое место, - заключил он, оборотясь к
лакею, и подал Горданову жесткую, холодную руку.
После первых незначащих объяснений о времени приезда и о прочем, они
перешли в маленький, также густо меблированный кабинетец, где Кишенский сам
сел к письменному столу и, указав против себя место Горданову, не обинуясь
спросил: чем он может служить ему?
Горданов всего менее ожидал такого приема.
- Вы меня спрашиваете так, как будто я должен заключить из ваших слов,
что без дела мне не следовало и посещать вас, - отвечал Горданов, в котором
шевельнулась дворянская гордость пред этим ломаньем жидка, отец которого, по
достоверным сведениям, продавал в Одессе янтарные мундштуки.
- Нет, не то, - отвечал, нимало не смущаясь, Кишенский, - я бы ведь мог
вас и не принять, но я принял... Видите, у меня нога болит, легонький
ревматизм в колене, но я встал и, хоть на палку опираясь, вышел.
Проговорив это тем же ровным, невозмутимым, но возмущающим голосом,
которым непременно научаются говорить все разбогатевшие евреи, Кишенский
отвернулся к драпировке, за которою могла помещаться кровать, хлопнул два
раза в ладоши.
Драпировка слегка всколыхнулась, и вслед за тем через залу, по которой
хозяин провел Горданова, появился знакомый нам рыжий лакей.
- Иоган, дайте нам чаю, - велел ему Кишенский, совершенно по-жидовски
вертясь и нежась в своем халате.
- Откуда вы себе достали такого "гайдука Хризыча"? - спрашивал
Горданов, стараясь говорить как можно веселее и уловить хотя малейшую черту
приветливости на лице хозяина, но такой черты не было: Кишенский, не отвечая
улыбкой на улыбку, сухо сказал:
- Иоган с острова Эзеля.
- Какой ужасный рост и ужасная сила!
- Да, они неуклюжи, но очень верны, - в этом их достоинство, а нынче
верный человек большая редкость.
"Это ты говоришь!" - подумал, тщательно скрывая свое презрение,
Горданов, - но молвил спокойно:
- Да, у вас тут много кое-чего поизменилось!
- Будто! Я не замечаю; кажется, все то же самое, что и было.
- Ну, нет!
- А я, постоянно сидя за работой, право, ничего не замечаю. Горданов
нетерпеливо повернулся на стуле и, окинув глазами все окружающее, имел
обширный выбор тем для возражения хозяину, но почувствовал мгновенное
отвращение от игры в
пароксизм как раз вовремя, потому что в эту самую минуту в глубине залы
показалась худощавая, высокая фигура Кишенского, в котором в самом деле было
еще значительно заметно присутствие еврейской крови. Лицо его было довольно
плоско и не украшалось характерным израильским носом, но маленькие карие
глазки его глядели совершенно по-еврейски и движения его были порывисты.
Кишенский был одет в роскошном шлафоре, подпоясанном дорогим шнуром с
кистями, и в туфлях не кимрской работы, а в дорогих, золотом шитых, туфлях;
в руках он держал тяжелую трость со слоновою ручкой и довольно острым
стальным наконечником. Возле Кишенского, с одной стороны, немножко сзади,
шел его решительный рыжий лакей, а с другой, у самых ног, еще более
решительный рыжий бульдог.
- Господин Горданов! - заговорил на половине комнаты Кишенский,
пристально и зорко вглядываясь в лицо Павла Николаевича и произнося каждое
слово отчетисто, спокойно и очень серьезно. - Прошу покорно! Давно ли вы к
нам? А впрочем, я слышал... Да. Иди в свое место, - заключил он, оборотясь к
лакею, и подал Горданову жесткую, холодную руку.
После первых незначащих объяснений о времени приезда и о прочем, они
перешли в маленький, также густо меблированный кабинетец, где Кишенский сам
сел к письменному столу и, указав против себя место Горданову, не обинуясь
спросил: чем он может служить ему?
Горданов всего менее ожидал такого приема.
- Вы меня спрашиваете так, как будто я должен заключить из ваших слов,
что без дела мне не следовало и посещать вас, - отвечал Горданов, в котором
шевельнулась дворянская гордость пред этим ломаньем жидка, отец которого, по
достоверным сведениям, продавал в Одессе янтарные мундштуки.
- Нет, не то, - отвечал, нимало не смущаясь, Кишенский, - я бы ведь мог
вас и не принять, но я принял... Видите, у меня нога болит, легонький
ревматизм в колене, но я встал и, хоть на палку опираясь, вышел.
Проговорив это тем же ровным, невозмутимым, но возмущающим голосом,
которым непременно научаются говорить все разбогатевшие евреи, Кишенский
отвернулся к драпировке, за которою могла помещаться кровать, хлопнул два
раза в ладоши.
Драпировка слегка всколыхнулась, и вслед за тем через залу, по которой
хозяин провел Горданова, появился знакомый нам рыжий лакей.
- Иоган, дайте нам чаю, - велел ему Кишенский, совершенно по-жидовски
вертясь и нежась в своем халате.
- Откуда вы себе достали такого "гайдука Хризыча"? - спрашивал
Горданов, стараясь говорить как можно веселее и уловить хотя малейшую черту
приветливости на лице хозяина, но такой черты не было: Кишенский, не отвечая
улыбкой на улыбку, сухо сказал:
- Иоган с острова Эзеля.
- Какой ужасный рост и ужасная сила!
- Да, они неуклюжи, но очень верны, - в этом их достоинство, а нынче
верный человек большая редкость.
"Это ты говоришь!" - подумал, тщательно скрывая свое презрение,
Горданов, - но молвил спокойно:
- Да, у вас тут много кое-чего поизменилось!
- Будто! Я не замечаю; кажется, все то же самое, что и было.
- Ну, нет!
- А я, постоянно сидя за работой, право, ничего не замечаю. Горданов
нетерпеливо повернулся на стуле и, окинув глазами все окружающее, имел
обширный выбор тем для возражения хозяину, но почувствовал мгновенное
отвращение от игры в