ыл взяточник
и, награбивши сто тысяч, хотел все отдать сыну, а Алине назначил в приданое
пять тысяч.
- А она украла все!
- Не все, а она разделила честно: взяла себе половину.
- Пятьдесят тысяч!
- Да; а другую такую же половину оставила брату просвистывать с
француженками у Борелей да у Дононов и, конечно, сделала это очень глупо.
- Вы бы ничего не оставили?
- Разумеется, у ее брата есть усы и шпоры, он может звякнуть шпорами
и жениться.
- А отец?
- У отца пенсион, да ему пора уж и издохнуть; тогда пенсион достанется
Алинке, но она робка...
- Да... она робка? Гм!.. вот как вы нынче режете: она робка!.. то есть
нехорошо ему чай наливает, что ли?
- Понимайте, как знаете.
- Ого-го, да вы взаправду здесь какие-то отчаянные стали,
- Когда пропали деньги, виновных не оказалось, - продолжала Ванскок
после маленькой паузы.
- Да?
- Да; люди, прислуга их, сидели более года в остроге, но все выпущены,
а виновных все-таки нет.
- Да ведь виновная ж сама Алина!
- Ну, старалась, конечно, не дать подозрения.
- Какое тут, черт, подозрение, уж не вы одни об этом знаете! А что же
ее отец и брат, отчего же им это в носы не шибнуло?
- Может быть, и шибнуло, но на них узда есть - семейная честь. Их
дорогой братец ведь в первостепенном полку служит, и нехорошо же для них,
если сестрицу за воровство на Мытной площади к черному столбу привяжут; да и
что пользы ее преследовать, денег ведь уж все равно назад не получить,
деньги у Кишенского.
- У Кишенского!.. Все пятьдесят тысяч у Кишенского! - воскликнул
Горданов, раскрыв глаза так, как будто он проглотил ложку серной
кислоты и у него от нее внутри все загорелось.
- Ну да, не класть же ей было их в банк, чтобы ее поймали, и не играть
самой бумагами, чтобы тоже огласилось. Кишенский ей разрабатывает ее деньги
- они в компании.
- А-а, в компании, - прошипел Горданов. - Но почему же она так ему
верит? Ведь он ее может надуть как дуру.
- Спросите ее, почему она ему верит? Я этого не знаю.
- Любва, что ли, зашла?
- Даже щенок есть.
- Она замуж за него, может быть, собирается?
- Он женат.
Горданов задумался и через минуту произнес нараспев:
- Так вот вы какие стали, голубчики! А вы, моя умница, знаете ли, что
подобные дела-то очень удобно всплывают на воду по одной молве?
- Конечно, знаю, только что же значит бездоказательная молва, когда
старик признан сумасшедшим, и все его показание о пропаже пятидесяти тысяч
принимается как бред сумасшедшего.
- Бред сумасшедшего! Он сумасшедший?
- Да-а-с, сумасшедший, а вы что же меня допрашиваете! Мы ведь здесь с
вами двое с глаза на глаз, без свидетелей, так вы немного с меня возьмете,
если я вам скажу, что я этому не верю и что верить здесь нечему, потому что
пятьдесят тысяч были, они действительно украдены, и они в руках Кишенского,
и из них уже вышло не пятьдесят тысяч, а сто пятьдесят, и что же вы,
наконец, из всего этого возьмете?
- Но вы сами можете отсюда что-нибудь взять, любезная Ванскок! Вы
можете взять, понимаете? Можете взять благородно, и не для себя, а для
бедных вашего прихода, которым нечего лопать!
- Благодарю вас покорно за добрый совет; я пока еще не доносчица, -
отвечала Ванскок.
- Но ведь вас же бессовестно эксплуатируют: себе все, а в
и, награбивши сто тысяч, хотел все отдать сыну, а Алине назначил в приданое
пять тысяч.
- А она украла все!
- Не все, а она разделила честно: взяла себе половину.
- Пятьдесят тысяч!
- Да; а другую такую же половину оставила брату просвистывать с
француженками у Борелей да у Дононов и, конечно, сделала это очень глупо.
- Вы бы ничего не оставили?
- Разумеется, у ее брата есть усы и шпоры, он может звякнуть шпорами
и жениться.
- А отец?
- У отца пенсион, да ему пора уж и издохнуть; тогда пенсион достанется
Алинке, но она робка...
- Да... она робка? Гм!.. вот как вы нынче режете: она робка!.. то есть
нехорошо ему чай наливает, что ли?
- Понимайте, как знаете.
- Ого-го, да вы взаправду здесь какие-то отчаянные стали,
- Когда пропали деньги, виновных не оказалось, - продолжала Ванскок
после маленькой паузы.
- Да?
- Да; люди, прислуга их, сидели более года в остроге, но все выпущены,
а виновных все-таки нет.
- Да ведь виновная ж сама Алина!
- Ну, старалась, конечно, не дать подозрения.
- Какое тут, черт, подозрение, уж не вы одни об этом знаете! А что же
ее отец и брат, отчего же им это в носы не шибнуло?
- Может быть, и шибнуло, но на них узда есть - семейная честь. Их
дорогой братец ведь в первостепенном полку служит, и нехорошо же для них,
если сестрицу за воровство на Мытной площади к черному столбу привяжут; да и
что пользы ее преследовать, денег ведь уж все равно назад не получить,
деньги у Кишенского.
- У Кишенского!.. Все пятьдесят тысяч у Кишенского! - воскликнул
Горданов, раскрыв глаза так, как будто он проглотил ложку серной
кислоты и у него от нее внутри все загорелось.
- Ну да, не класть же ей было их в банк, чтобы ее поймали, и не играть
самой бумагами, чтобы тоже огласилось. Кишенский ей разрабатывает ее деньги
- они в компании.
- А-а, в компании, - прошипел Горданов. - Но почему же она так ему
верит? Ведь он ее может надуть как дуру.
- Спросите ее, почему она ему верит? Я этого не знаю.
- Любва, что ли, зашла?
- Даже щенок есть.
- Она замуж за него, может быть, собирается?
- Он женат.
Горданов задумался и через минуту произнес нараспев:
- Так вот вы какие стали, голубчики! А вы, моя умница, знаете ли, что
подобные дела-то очень удобно всплывают на воду по одной молве?
- Конечно, знаю, только что же значит бездоказательная молва, когда
старик признан сумасшедшим, и все его показание о пропаже пятидесяти тысяч
принимается как бред сумасшедшего.
- Бред сумасшедшего! Он сумасшедший?
- Да-а-с, сумасшедший, а вы что же меня допрашиваете! Мы ведь здесь с
вами двое с глаза на глаз, без свидетелей, так вы немного с меня возьмете,
если я вам скажу, что я этому не верю и что верить здесь нечему, потому что
пятьдесят тысяч были, они действительно украдены, и они в руках Кишенского,
и из них уже вышло не пятьдесят тысяч, а сто пятьдесят, и что же вы,
наконец, из всего этого возьмете?
- Но вы сами можете отсюда что-нибудь взять, любезная Ванскок! Вы
можете взять, понимаете? Можете взять благородно, и не для себя, а для
бедных вашего прихода, которым нечего лопать!
- Благодарю вас покорно за добрый совет; я пока еще не доносчица, -
отвечала Ванскок.
- Но ведь вас же бессовестно эксплуатируют: себе все, а в