и говорю.
- Я на вас соберу сходку!
Пасиянсова только расхохоталась в глаза.
Наконец дошло до того, что сама Алина Фигурина, недавно яростно
мстившая Бодростиной за ее замужество пересылкой ее мужу писем Глафиры к
Горданову, уже относилась к браку Пасиянсовой с возмущавшим Ванскок
равнодушием. Это был просто омут, раж, умопомрачение. Даже белокурая,
голубоглазая Геба коммун, Данка Бурдымовская, тоже объявилась замужем, и все
это опять неожиданно, и все это опять нечаянно, негаданно и недуманно.
Опять те же вопросы: как, что и за кого? И на все это спокойный
рассказ, что Данка нашла себе избранника где-то совсем на стороне, какого-то
Степана Александровича Головцына, которого встретила раз у
литератора-ростовщика Тихона Ларионовича, прошлась с ним до своей квартиры,
другой раз зашла к нему, увидала, что он тучен и изобилен, и хотя не
литератор, а просто ростовщик, однако гораздо более положительный и
солидный, чем Тихон Ларионович, и Данка обвенчалась, никем незримая,
законным браком с Головцыным, которого пленила своими белыми плечами и
уменьем делать фрикадельки из вчерашнего мяса.
- По крайней мере одно хотя, - сказала Ванскок Данке, - надеюсь же по
крайней мере, что вы, Данка, тряхнете мошну своего ростовщика и поможете
теперь своим.
- Эх, милый друг, - ответила Данка, едва удостоивая Ванскок мимолетного
взгляда, - Головцын такой кремешок, что из него ничего не выкуешь.
При всей непроницательности Ванскок, она хорошо видела, что все эти
госпожи врут и виляют, и Ванскок отвернулась от них и плакала о них, много,
горько плакала о своем погибшем Иерусалиме, а между тем эпидемия новоженства
все свирепела; скоро, казалось, не останется во внебрачном состоянии никого
из неприемлющих браков. Ципри-Кипри с ее картофельным носом и та уловила в
свои сети какого-то содержателя одного из увеселительных летних садов и
сидела сама у васисдаса и продавала билеты. Об этой даже уж и вести не
приходило, как она вышла замуж, а Ванскок только случайно заметила ее в
васисдасе и, подскочив, спросила:
- Сколько вы здесь получаете, Ципри-Кипри, и не можете ли устроить сюда
еще кого-нибудь из наших старинных?..
Но Ципри-Кипри не дала ей окончить и проговорила;
- Я здесь, душка, не по найму, я тут замужем.
Ванскок плюнула и убежала.
Негодование Ванскок росло не по дням, а по часам, и было от чего: она
узнала, к каким кощунственным мерам прибегают некоторые лицемерки, чтобы
наверстать упущенное время и выйти замуж.
Казимира Швернотская, как оказалось, за пояс заткнула Глафиру Агатову и
отлила такую штуку, что все разинули рты. Двадцатилетний князен
Вахтерминский, белый пухлый юноша, ненавидел брак, двадцатипятилетняя
Казимира тоже, на этом они и сошлись. Не признающей брака Казимире вдрус
стала угрожать родительская власть, и потому, когда Казимира сказалаЗ
"Князь, сделайте дружбу, женитесь на мне и дайте мне свободу", - князь не
задумался ни на одну минуту, а Казимира Швернотская сделалась княгиней
Казимирой Антоновной Вахтерминской, что уже само по себе нечто значило, но
если к этому прибавить красоту, ум, расчетливость, бесстыдство, ловкость и
наглость, с которою Казимира на первых же порах сумела истребовать с князя
обязательство на значительное годовое содержание и вексель во
- Я на вас соберу сходку!
Пасиянсова только расхохоталась в глаза.
Наконец дошло до того, что сама Алина Фигурина, недавно яростно
мстившая Бодростиной за ее замужество пересылкой ее мужу писем Глафиры к
Горданову, уже относилась к браку Пасиянсовой с возмущавшим Ванскок
равнодушием. Это был просто омут, раж, умопомрачение. Даже белокурая,
голубоглазая Геба коммун, Данка Бурдымовская, тоже объявилась замужем, и все
это опять неожиданно, и все это опять нечаянно, негаданно и недуманно.
Опять те же вопросы: как, что и за кого? И на все это спокойный
рассказ, что Данка нашла себе избранника где-то совсем на стороне, какого-то
Степана Александровича Головцына, которого встретила раз у
литератора-ростовщика Тихона Ларионовича, прошлась с ним до своей квартиры,
другой раз зашла к нему, увидала, что он тучен и изобилен, и хотя не
литератор, а просто ростовщик, однако гораздо более положительный и
солидный, чем Тихон Ларионович, и Данка обвенчалась, никем незримая,
законным браком с Головцыным, которого пленила своими белыми плечами и
уменьем делать фрикадельки из вчерашнего мяса.
- По крайней мере одно хотя, - сказала Ванскок Данке, - надеюсь же по
крайней мере, что вы, Данка, тряхнете мошну своего ростовщика и поможете
теперь своим.
- Эх, милый друг, - ответила Данка, едва удостоивая Ванскок мимолетного
взгляда, - Головцын такой кремешок, что из него ничего не выкуешь.
При всей непроницательности Ванскок, она хорошо видела, что все эти
госпожи врут и виляют, и Ванскок отвернулась от них и плакала о них, много,
горько плакала о своем погибшем Иерусалиме, а между тем эпидемия новоженства
все свирепела; скоро, казалось, не останется во внебрачном состоянии никого
из неприемлющих браков. Ципри-Кипри с ее картофельным носом и та уловила в
свои сети какого-то содержателя одного из увеселительных летних садов и
сидела сама у васисдаса и продавала билеты. Об этой даже уж и вести не
приходило, как она вышла замуж, а Ванскок только случайно заметила ее в
васисдасе и, подскочив, спросила:
- Сколько вы здесь получаете, Ципри-Кипри, и не можете ли устроить сюда
еще кого-нибудь из наших старинных?..
Но Ципри-Кипри не дала ей окончить и проговорила;
- Я здесь, душка, не по найму, я тут замужем.
Ванскок плюнула и убежала.
Негодование Ванскок росло не по дням, а по часам, и было от чего: она
узнала, к каким кощунственным мерам прибегают некоторые лицемерки, чтобы
наверстать упущенное время и выйти замуж.
Казимира Швернотская, как оказалось, за пояс заткнула Глафиру Агатову и
отлила такую штуку, что все разинули рты. Двадцатилетний князен
Вахтерминский, белый пухлый юноша, ненавидел брак, двадцатипятилетняя
Казимира тоже, на этом они и сошлись. Не признающей брака Казимире вдрус
стала угрожать родительская власть, и потому, когда Казимира сказалаЗ
"Князь, сделайте дружбу, женитесь на мне и дайте мне свободу", - князь не
задумался ни на одну минуту, а Казимира Швернотская сделалась княгиней
Казимирой Антоновной Вахтерминской, что уже само по себе нечто значило, но
если к этому прибавить красоту, ум, расчетливость, бесстыдство, ловкость и
наглость, с которою Казимира на первых же порах сумела истребовать с князя
обязательство на значительное годовое содержание и вексель во