ты... опять было то, что тогда...
- Да?
- Я только вернулась, легла и... ты понимаешь? я все же вчера была
немножко тревожна...
- Да, да, понимаю, понимаю.
- Я лежу и никак не засну, все Бог знает что идет в голову, как вдруг
она, - не касаясь ногами пола, влетает в мою спальню: вся бледная, вся в
белом, глаза горят, в обеих руках по зажженной свече из канделябра,
бросилась к окну, открыла занавеску и вдруг... Какие звуки! Какие тягостные
звуки, Катя! Так, знаешь: "а-а-а-а!" - как будто она хочет кого-то удержать
над самою пропастью, и вдруг... смотрю, уж свечи на полу, и, когда я
нагнулась, чтобы поднять их, потому что она не обращала на них внимания,
кажется, я слышала слово...
Форова промолчала.
- Мне показалось, что как будто пронзительно раздалось: "кровь!"
- Господи помилуй! - произнесла" отодвигаясь, Форова и перекрестилась.
- Какое странное дитя!
- И я тебе скажу, я не нервна, но очень испугалась.
- Еще бы! Это кого хочешь встревожит.
- Я взяла ее сзади и посадила ее в кресла. Она была холодная как лед,
или лучше тебе сказать, что ее совсем не было, только это бедное, больное
сердце ее так билось, что на груди как мышонок ворочался под блузой, а
дыханья нет.
- Бедняжка! какая тяжкая ее жизнь!
- Нет, ты дослушай же, Катя.
- Знаешь, меня всегда от этих вещей немножко коробит.
- Нет, это вовсе не страшно. Она вдруг схватила карандаш...
- И написала "кто я?" Не говори мне, я дрожу, когда она об этом
спрашивает.
- А вот представь, совсем не то: она взяла карандаш и написала: "змей с
трещоткой".
- Что это значит? Синтянина пожала плечами.
- А где же кровь? - Я ее об этом спросила.
- Ну и что же?
- Она показала рукой вокруг и остановила на висленевском флигеле.
Конечно, все это вздор...
- Почем нам это знать, что это вздор, Сашура?
- О, полно. Катя! Что же может угрожать им? Нет, все это вздор,
пустяки; но Вера была так тревожна, как никогда, и я все это тебе к тому
рассказываю, чтобы ты не отнесла моего бегства к чему-нибудь другому, -
договорила, слегка краснея, Синтянина,
- Ну да, поди-ка ты, стану я относить.
- Не станешь?
- Да, разумеется, не стану. Легко ли добро: есть от кого бежать.
Синтянина вздохнула.
- А ты знаешь, Катя, - молвила она, - что порочных детей более жаль,
чем тех, которые нас не огорчают.
- Э, полно, пожалуйста, - отвечала Форова, энергически поправляя рукой
свои седые волосы, выбившиеся у нее из-под шляпки. - Я теперь на много лет
совсем спокойна за всех хороших женщин в мире: теперь, кроме дуры, ни с кем
ничего не случится. Увлекаться уж некем и нечем.
- Но, ах! смотри! - воскликнула она, взглянув на девочку. Вера во сне
отмахнула с головы плед и, не просыпаясь, глядела полуоткрытыми глазами в
лицо Синтяниной.
- Как страшно, - сказала Форова, - она точно следит за тобой и во сне и
наяву. Прощай, Господь с тобой.
- Ты навестишь меня?
- Да, непременно.
- Мне надо кое-что тебе сказать.
- Скажи сейчас.
- Нет, это долго.
- А что такое? У тебя есть опасения?
- Да, но теперь прощай.
С этими словами Синтянина пустила лошадь вброд и уехала.
Висленев вышел со двора, раскрыл щегольской шелковый зонт, но, сделав
несколько шагов по улице, тотчас же закрыл его и пошел быстр
- Да?
- Я только вернулась, легла и... ты понимаешь? я все же вчера была
немножко тревожна...
- Да, да, понимаю, понимаю.
- Я лежу и никак не засну, все Бог знает что идет в голову, как вдруг
она, - не касаясь ногами пола, влетает в мою спальню: вся бледная, вся в
белом, глаза горят, в обеих руках по зажженной свече из канделябра,
бросилась к окну, открыла занавеску и вдруг... Какие звуки! Какие тягостные
звуки, Катя! Так, знаешь: "а-а-а-а!" - как будто она хочет кого-то удержать
над самою пропастью, и вдруг... смотрю, уж свечи на полу, и, когда я
нагнулась, чтобы поднять их, потому что она не обращала на них внимания,
кажется, я слышала слово...
Форова промолчала.
- Мне показалось, что как будто пронзительно раздалось: "кровь!"
- Господи помилуй! - произнесла" отодвигаясь, Форова и перекрестилась.
- Какое странное дитя!
- И я тебе скажу, я не нервна, но очень испугалась.
- Еще бы! Это кого хочешь встревожит.
- Я взяла ее сзади и посадила ее в кресла. Она была холодная как лед,
или лучше тебе сказать, что ее совсем не было, только это бедное, больное
сердце ее так билось, что на груди как мышонок ворочался под блузой, а
дыханья нет.
- Бедняжка! какая тяжкая ее жизнь!
- Нет, ты дослушай же, Катя.
- Знаешь, меня всегда от этих вещей немножко коробит.
- Нет, это вовсе не страшно. Она вдруг схватила карандаш...
- И написала "кто я?" Не говори мне, я дрожу, когда она об этом
спрашивает.
- А вот представь, совсем не то: она взяла карандаш и написала: "змей с
трещоткой".
- Что это значит? Синтянина пожала плечами.
- А где же кровь? - Я ее об этом спросила.
- Ну и что же?
- Она показала рукой вокруг и остановила на висленевском флигеле.
Конечно, все это вздор...
- Почем нам это знать, что это вздор, Сашура?
- О, полно. Катя! Что же может угрожать им? Нет, все это вздор,
пустяки; но Вера была так тревожна, как никогда, и я все это тебе к тому
рассказываю, чтобы ты не отнесла моего бегства к чему-нибудь другому, -
договорила, слегка краснея, Синтянина,
- Ну да, поди-ка ты, стану я относить.
- Не станешь?
- Да, разумеется, не стану. Легко ли добро: есть от кого бежать.
Синтянина вздохнула.
- А ты знаешь, Катя, - молвила она, - что порочных детей более жаль,
чем тех, которые нас не огорчают.
- Э, полно, пожалуйста, - отвечала Форова, энергически поправляя рукой
свои седые волосы, выбившиеся у нее из-под шляпки. - Я теперь на много лет
совсем спокойна за всех хороших женщин в мире: теперь, кроме дуры, ни с кем
ничего не случится. Увлекаться уж некем и нечем.
- Но, ах! смотри! - воскликнула она, взглянув на девочку. Вера во сне
отмахнула с головы плед и, не просыпаясь, глядела полуоткрытыми глазами в
лицо Синтяниной.
- Как страшно, - сказала Форова, - она точно следит за тобой и во сне и
наяву. Прощай, Господь с тобой.
- Ты навестишь меня?
- Да, непременно.
- Мне надо кое-что тебе сказать.
- Скажи сейчас.
- Нет, это долго.
- А что такое? У тебя есть опасения?
- Да, но теперь прощай.
С этими словами Синтянина пустила лошадь вброд и уехала.
Висленев вышел со двора, раскрыл щегольской шелковый зонт, но, сделав
несколько шагов по улице, тотчас же закрыл его и пошел быстр