й полосатой материи, и одна рука его обтянутая
взрывала ножиком землю.
"Так вот это кто: это была тетушка!.. Ну, слава Богу! Испугаю же ее за
то, что она меня напугала".
И с этим Висленев тихо, на цыпочках подкрался к кусту и, разведя свои
руки в разные стороны, кольнул сидящую фигуру под бока пальцами, и вслед за
тем раздались два разные восклика отчаянного перепуга.
Висленев очутился лицом к лицу с белокурым, средних лет мужчиной,
одетым в вышесказанную полосатую материю, с изрядною окладистою бородой и
светло-голубыми глазами.
- Что же это такое? - проговорил, наконец, Висленев.
- А уж об этом мне бы вас надлежало спросить, - отвечал собеседник.
- Я думал, что вы тетушка.
- Между тем, я своим племянникам дядя.
- Но позвольте, как же это так?
- А уж это опять мне вас позвольте спросить: как вы это так? Я червей
копал, потому что мы с Филетером Иванычем собираемся рыбу удить, а вы меня
под ребра, и испугали. Я Евангел Минервин, священник и майора Форова
приятель.
Висленев хотел извиниться, но вместо того не удержался и расхохотался.
- Вот как у нас! - проговорил Евангел, глядя с улыбкой, как заливается
Висленев. - Чего же это вы так ослабели?
- Да, позвольте!.. - начал было Висленев и опять расхохотался. - Вона!
Ну смешливы же вы!
- Вы, отец Евангел, не говорите, пожалуйста... Я вас принял за тетушку,
Катерину Астафьевну...
- Для чего так? я на нее не похож!
- Ну, вот подите же! я хотел с ней пошутить...
- Ну и что же: это ничего.
- Это меня ваш подрясник ввел в заблуждение: мне показалось, что это
тетушкино платье.
- А у нее разве есть такое платье?
- Кажется... то есть я думаю...
- Нет; у вашей тетушки такового платья нет.
- А вы разве знаете?
- Разумеется, знаю: у нее серое летнее, коричневое и черное, что из
голубого перекрашено, а белое, которое в прошлом году вместе с моею женой к
причастью шила, так она его не носит. Да вы ничего: не смущайтесь, что
пошутили, - вот если бы вы меня прибили, надо бы смущаться, а то... да что
же это у вас у самих-то чепец помят?
- Представьте, это корова...
- А, а! буренка! она один раз пьяному казаку весь хохол на кичке съела,
а животина добрая... питает. Вы из Питера?
- Да, из Питера.
- Ученый?
- Ну, не очень... Висленев рассмеялся.
- Что так? Там будто как все ученые. К литературе привержены?
- Да, я писал.
- Статьи или изящные произведения?
- Статьи. А вы с дядюшкой много читаете?
- Одолеваем-таки. Изящную литературу люблю, но только писателей изящных
мало встречаю. Поворот назад чувствую.
- Как поворот назад?
- А как же-с: разве вы его не усматриваете? Помните, в комедии
господина Львова было сказано, что "прежде все сочиняли, а теперь-де
описывают", а уж ныне опять все сочиняют: людей таких вовсе не видим, про
каких пишут... А вот и отец Филетер идет.
В это время на тропинке показался майор Форов. Он был в старом,
грязном-прегрязном драповом халате, подпоясанном засаленными шнурами; за
пазухой у него был завязан ребенок, в левой руке трубка, а в правой книга,
которую он читал в то самое время, как дитя всячески старалось ее у него
вырвать.
- Чье ж это у него дитя? - полюбопытствовал Висленев.
- А это солдатское... работницы Авдотьи. Ее, верно, куда-нибудь
взрывала ножиком землю.
"Так вот это кто: это была тетушка!.. Ну, слава Богу! Испугаю же ее за
то, что она меня напугала".
И с этим Висленев тихо, на цыпочках подкрался к кусту и, разведя свои
руки в разные стороны, кольнул сидящую фигуру под бока пальцами, и вслед за
тем раздались два разные восклика отчаянного перепуга.
Висленев очутился лицом к лицу с белокурым, средних лет мужчиной,
одетым в вышесказанную полосатую материю, с изрядною окладистою бородой и
светло-голубыми глазами.
- Что же это такое? - проговорил, наконец, Висленев.
- А уж об этом мне бы вас надлежало спросить, - отвечал собеседник.
- Я думал, что вы тетушка.
- Между тем, я своим племянникам дядя.
- Но позвольте, как же это так?
- А уж это опять мне вас позвольте спросить: как вы это так? Я червей
копал, потому что мы с Филетером Иванычем собираемся рыбу удить, а вы меня
под ребра, и испугали. Я Евангел Минервин, священник и майора Форова
приятель.
Висленев хотел извиниться, но вместо того не удержался и расхохотался.
- Вот как у нас! - проговорил Евангел, глядя с улыбкой, как заливается
Висленев. - Чего же это вы так ослабели?
- Да, позвольте!.. - начал было Висленев и опять расхохотался. - Вона!
Ну смешливы же вы!
- Вы, отец Евангел, не говорите, пожалуйста... Я вас принял за тетушку,
Катерину Астафьевну...
- Для чего так? я на нее не похож!
- Ну, вот подите же! я хотел с ней пошутить...
- Ну и что же: это ничего.
- Это меня ваш подрясник ввел в заблуждение: мне показалось, что это
тетушкино платье.
- А у нее разве есть такое платье?
- Кажется... то есть я думаю...
- Нет; у вашей тетушки такового платья нет.
- А вы разве знаете?
- Разумеется, знаю: у нее серое летнее, коричневое и черное, что из
голубого перекрашено, а белое, которое в прошлом году вместе с моею женой к
причастью шила, так она его не носит. Да вы ничего: не смущайтесь, что
пошутили, - вот если бы вы меня прибили, надо бы смущаться, а то... да что
же это у вас у самих-то чепец помят?
- Представьте, это корова...
- А, а! буренка! она один раз пьяному казаку весь хохол на кичке съела,
а животина добрая... питает. Вы из Питера?
- Да, из Питера.
- Ученый?
- Ну, не очень... Висленев рассмеялся.
- Что так? Там будто как все ученые. К литературе привержены?
- Да, я писал.
- Статьи или изящные произведения?
- Статьи. А вы с дядюшкой много читаете?
- Одолеваем-таки. Изящную литературу люблю, но только писателей изящных
мало встречаю. Поворот назад чувствую.
- Как поворот назад?
- А как же-с: разве вы его не усматриваете? Помните, в комедии
господина Львова было сказано, что "прежде все сочиняли, а теперь-де
описывают", а уж ныне опять все сочиняют: людей таких вовсе не видим, про
каких пишут... А вот и отец Филетер идет.
В это время на тропинке показался майор Форов. Он был в старом,
грязном-прегрязном драповом халате, подпоясанном засаленными шнурами; за
пазухой у него был завязан ребенок, в левой руке трубка, а в правой книга,
которую он читал в то самое время, как дитя всячески старалось ее у него
вырвать.
- Чье ж это у него дитя? - полюбопытствовал Висленев.
- А это солдатское... работницы Авдотьи. Ее, верно, куда-нибудь