ое платье. -
- Ну, что за вздор, Joseph! - прошептала Лара.
- Ну, я тебя прошу.
- Принеси, - сказала Лариса остановившейся и ожидавшей ее приказания
девочке.
Через минуту та явилась, высоко держа у себя над головой лиф, а через
левую ее руку спускались целые волны легкого густо-зеленого крепона.
Висленев встал, взял платье, вывернул юбку и, притворно полюбовавшись
свежими фестонами и уборками из той же материи, повторил несколько раз:
"Прекрасное платье!" и отдал его назад.
Это опять было не то платье, которое ему было нужно.
- Я ужасно люблю со вкусом сделанные дамские наряды! - заговорил он с
сестрой. - В этом, как ты хочешь, сказывается вся женщина; и в этом, должно
правду сказать, наш век сделал большие шаги вперед. Еще я помню, когда
каждая наша барышня и барыня в своих манерах и в туалете старались как можно
более походить на une dame de comptoir {Продавщицу (фр.).}, а теперь наши
женщины поражают вкусом; это значит вкус получает гражданство в России.
- В таком случае ты много у себя отнимаешь, не желая поторопиться
видеть Бодростину.
- А что?
- Уж эта женщина, конечно, вся вкус, изящество и прелесть.
- Будто она нынче так хороша!
- А будто она когда-нибудь была нехороша?
- Ну, Бог с ней: сколько бы она ни была прелестна, я ее видеть не хочу.
- За что это? позволь тебя спросить, Joseph.
- У нас есть старые счеты.
- Но все равно, - отвечала, подумав минуту, Лариса. - Тебе видеться с
ней ведь неизбежно, потому что, если она еще неделю не переедет в деревню,
то, верно, сама ко мне заедет, а Михаиле Андреевич такой нецеремонливый,
что, может, даже и нарочно завернет к нам. Тогда, встретясь с ним здесь или
у Синтяниных, ты должен будешь отдать визит, и в барышах будет только то,
что старик выйдет любезнее тебя.
- Ну, хорошо... не сегодня же ведь непременно?
- Конечно, можно и не сегодня.
- А что же, наша генеральша дома?
- Да; несколько минут тому назад была дома: мы с ней чрез окно
прощались.
- Как, прощались?
- Она уехала к себе на хутор.
- Чего и зачем?
- Зачем? хозяйничать. Она полжизни там проводит и летом, и зимой.
- Что ж это за хутор? Дребедень какая-нибудь?
- Да; он не велик, но Alexandrine распоряжается им с толком в получает
от него доходы.
- Вот видишь, а ты вчера говорила, что они бедны. И что же там дом есть
у нее?
- Каютка в две крошечные комнатки: столовая и спальня ее с девочкой.
- С какою девочкой?
- А с падчерицей, с Верой, с дочерью покойной Флоры.
- Ах, помню, помню: это, кажется, уродец какой-то, идиотка, если я не
ошибаюсь?
- Она глухонемая, но вовсе не урод и уж совсем не идиотка.
- Что же это мне что-то помнится, как будто что-то такое странное
говорили про это дитя?
- Не знаю, что ты слышал: Вера очень милая девочка, но слабого
здоровья.
- Нет; именно я помню, что... ее считали, как это говорят, испорченною,
что ли?
- Какой вздор! Она очень нервна и у нее бывает что-то вроде
ясновидения.
- Вот страсти!
- Никаких страстей, она прекрасное дитя, и ее волнения бывают с ней не
часто, но вчера она чем-то разгорячилась и плакала до обморока, и потому
Alexandrine сегодня увезла ее на хутор... Это всегда помогает Вере: она не
любит быть с отцом...
- А мачеху любит?
- О, б
- Ну, что за вздор, Joseph! - прошептала Лара.
- Ну, я тебя прошу.
- Принеси, - сказала Лариса остановившейся и ожидавшей ее приказания
девочке.
Через минуту та явилась, высоко держа у себя над головой лиф, а через
левую ее руку спускались целые волны легкого густо-зеленого крепона.
Висленев встал, взял платье, вывернул юбку и, притворно полюбовавшись
свежими фестонами и уборками из той же материи, повторил несколько раз:
"Прекрасное платье!" и отдал его назад.
Это опять было не то платье, которое ему было нужно.
- Я ужасно люблю со вкусом сделанные дамские наряды! - заговорил он с
сестрой. - В этом, как ты хочешь, сказывается вся женщина; и в этом, должно
правду сказать, наш век сделал большие шаги вперед. Еще я помню, когда
каждая наша барышня и барыня в своих манерах и в туалете старались как можно
более походить на une dame de comptoir {Продавщицу (фр.).}, а теперь наши
женщины поражают вкусом; это значит вкус получает гражданство в России.
- В таком случае ты много у себя отнимаешь, не желая поторопиться
видеть Бодростину.
- А что?
- Уж эта женщина, конечно, вся вкус, изящество и прелесть.
- Будто она нынче так хороша!
- А будто она когда-нибудь была нехороша?
- Ну, Бог с ней: сколько бы она ни была прелестна, я ее видеть не хочу.
- За что это? позволь тебя спросить, Joseph.
- У нас есть старые счеты.
- Но все равно, - отвечала, подумав минуту, Лариса. - Тебе видеться с
ней ведь неизбежно, потому что, если она еще неделю не переедет в деревню,
то, верно, сама ко мне заедет, а Михаиле Андреевич такой нецеремонливый,
что, может, даже и нарочно завернет к нам. Тогда, встретясь с ним здесь или
у Синтяниных, ты должен будешь отдать визит, и в барышах будет только то,
что старик выйдет любезнее тебя.
- Ну, хорошо... не сегодня же ведь непременно?
- Конечно, можно и не сегодня.
- А что же, наша генеральша дома?
- Да; несколько минут тому назад была дома: мы с ней чрез окно
прощались.
- Как, прощались?
- Она уехала к себе на хутор.
- Чего и зачем?
- Зачем? хозяйничать. Она полжизни там проводит и летом, и зимой.
- Что ж это за хутор? Дребедень какая-нибудь?
- Да; он не велик, но Alexandrine распоряжается им с толком в получает
от него доходы.
- Вот видишь, а ты вчера говорила, что они бедны. И что же там дом есть
у нее?
- Каютка в две крошечные комнатки: столовая и спальня ее с девочкой.
- С какою девочкой?
- А с падчерицей, с Верой, с дочерью покойной Флоры.
- Ах, помню, помню: это, кажется, уродец какой-то, идиотка, если я не
ошибаюсь?
- Она глухонемая, но вовсе не урод и уж совсем не идиотка.
- Что же это мне что-то помнится, как будто что-то такое странное
говорили про это дитя?
- Не знаю, что ты слышал: Вера очень милая девочка, но слабого
здоровья.
- Нет; именно я помню, что... ее считали, как это говорят, испорченною,
что ли?
- Какой вздор! Она очень нервна и у нее бывает что-то вроде
ясновидения.
- Вот страсти!
- Никаких страстей, она прекрасное дитя, и ее волнения бывают с ней не
часто, но вчера она чем-то разгорячилась и плакала до обморока, и потому
Alexandrine сегодня увезла ее на хутор... Это всегда помогает Вере: она не
любит быть с отцом...
- А мачеху любит?
- О, б