но, - сказал Висленев.
- Нет, не неприятное, а страшное.
- Страшное! В каком же роде?
- Я, право, не умею рассказать. Вера такая нежная и легкая, как будто
неземная, а голос вышел будто какой-то бас. Тетя говорит, что точно будто из
нее совсем другой человек, сильный, сильный мужчина закричал...
- И какое же это было слово?
- Тетя уверяет, что Вера крикнула: "прочь"!
- На кого же она так крикнула?
- На отца, за мачеху. Впрочем, повторяю тебе, это тетя знает, а я не
знаю.
- А знаешь что: пока мой Горданов теперь еще спит, схожу-ка я самый
первый визит сделаю, тетке, Катерине Астафьевне и Филетеру Ивановичу.
- Что ж, и прекрасно.
- Право! Кто что ни говори, а они родные я хорошие люди.
- Еще бы!
- Так, до свиданья, сестра, я пойду.
Лариса молча пожала брату руку, которую тот поцеловал, взял свою шляпу
и трость и вышел.
Лариса посмотрела ему вслед в окно и ушла в свою комнату.
За час или за полтора до того, как Иосаф Платонович убирался и
разговаривал с сестрой у себя в доме, на перемычке пред небольшою речкой,
которою замыкалась пустынная улица загородной солдатской слободы, над самым
бродом остановилось довольно простое тюльбюри Синтяниной, запряженное рослою
вороною лошадью. Александра Ивановна правила, держа вожжи в руках, обтянутых
шведскими перчатками, а в ногах у нее, вся свернувшись в комочек и положив
ей голову на колени, лежала, закрывшись пестрым шотландским пледом, Вера.
Снаружи из-под пледа виднелась только одна ее маленькая, длинная и бледная
ручка, на которой выше кисти была обмотана черная резиновая тесьма
широкополой соломенной бержерки.
Александра Ивановна, выезжая из города, бросила взгляд налево, на
последний домик над речкой, и, увидав в одно из его окон полуседую голову
Катерины Астафьевны, ласково кивнула ей и, подъехав к самой реке, остановила
лошадь.
Майорша Форова была совсем одета, даже в шляпке и с зонтиком в руке, и
во всем этом наряде тотчас же вышла из калитки и подошла к Синтяниной.
- Здравствуй, - голубушка Саша! - сказала она, поставив ногу на
ступеньку тюльбюри, и пожала руку Синтяниной. - А я не думала, что ты
поедешь нынче на хутор.
- Вера нездорова, - отвечала мягко Синтянина. - А ты куда рано, Катя?
- Я к ранней обедне, хочется помолиться, - отвечала Форова, прислоняясь
к щитку тюльбюри. - Что с Верой такое?
- Не говори, пожалуйста! - отвечала Синтянина, бросив взгляд на
закрытую головку Веры.
Форова легонько приподняла закрывавший лицо ребенка угол пледа и тихо
шепнула: "она спит?"
- Как села, так опустилась в ноги и заснула.
- И как она сегодня необыкновенно бледна!
- Да; она всю ночь не спала ни минуты.
- Отчего? - шепнула Форова.
- Что ты шепчешь? Она ведь не слышит.
- И как это странно и страшно, что она спит и все смотрит глазами, -
проговорила Катерина Астафьевна, и с этим словом бережно и тихо покрыла
пледом бледное до синевы лицо девушки, откинувшей головку с полуоткрытыми
глазами на служащее ей изголовьем колено мачехи.
- Несчастное дитя! - заключила Форова, вздохнув и перекрестив ее. - Она
рукой так та. держится за твое платье.
- Я не могу себе простить, что я вчера ее оставляла одну. Я думала, что
она спит днем, а она не спала, ходила пред вечером к отцу, пока мы сидели в
саду, и ночью... представь
- Нет, не неприятное, а страшное.
- Страшное! В каком же роде?
- Я, право, не умею рассказать. Вера такая нежная и легкая, как будто
неземная, а голос вышел будто какой-то бас. Тетя говорит, что точно будто из
нее совсем другой человек, сильный, сильный мужчина закричал...
- И какое же это было слово?
- Тетя уверяет, что Вера крикнула: "прочь"!
- На кого же она так крикнула?
- На отца, за мачеху. Впрочем, повторяю тебе, это тетя знает, а я не
знаю.
- А знаешь что: пока мой Горданов теперь еще спит, схожу-ка я самый
первый визит сделаю, тетке, Катерине Астафьевне и Филетеру Ивановичу.
- Что ж, и прекрасно.
- Право! Кто что ни говори, а они родные я хорошие люди.
- Еще бы!
- Так, до свиданья, сестра, я пойду.
Лариса молча пожала брату руку, которую тот поцеловал, взял свою шляпу
и трость и вышел.
Лариса посмотрела ему вслед в окно и ушла в свою комнату.
За час или за полтора до того, как Иосаф Платонович убирался и
разговаривал с сестрой у себя в доме, на перемычке пред небольшою речкой,
которою замыкалась пустынная улица загородной солдатской слободы, над самым
бродом остановилось довольно простое тюльбюри Синтяниной, запряженное рослою
вороною лошадью. Александра Ивановна правила, держа вожжи в руках, обтянутых
шведскими перчатками, а в ногах у нее, вся свернувшись в комочек и положив
ей голову на колени, лежала, закрывшись пестрым шотландским пледом, Вера.
Снаружи из-под пледа виднелась только одна ее маленькая, длинная и бледная
ручка, на которой выше кисти была обмотана черная резиновая тесьма
широкополой соломенной бержерки.
Александра Ивановна, выезжая из города, бросила взгляд налево, на
последний домик над речкой, и, увидав в одно из его окон полуседую голову
Катерины Астафьевны, ласково кивнула ей и, подъехав к самой реке, остановила
лошадь.
Майорша Форова была совсем одета, даже в шляпке и с зонтиком в руке, и
во всем этом наряде тотчас же вышла из калитки и подошла к Синтяниной.
- Здравствуй, - голубушка Саша! - сказала она, поставив ногу на
ступеньку тюльбюри, и пожала руку Синтяниной. - А я не думала, что ты
поедешь нынче на хутор.
- Вера нездорова, - отвечала мягко Синтянина. - А ты куда рано, Катя?
- Я к ранней обедне, хочется помолиться, - отвечала Форова, прислоняясь
к щитку тюльбюри. - Что с Верой такое?
- Не говори, пожалуйста! - отвечала Синтянина, бросив взгляд на
закрытую головку Веры.
Форова легонько приподняла закрывавший лицо ребенка угол пледа и тихо
шепнула: "она спит?"
- Как села, так опустилась в ноги и заснула.
- И как она сегодня необыкновенно бледна!
- Да; она всю ночь не спала ни минуты.
- Отчего? - шепнула Форова.
- Что ты шепчешь? Она ведь не слышит.
- И как это странно и страшно, что она спит и все смотрит глазами, -
проговорила Катерина Астафьевна, и с этим словом бережно и тихо покрыла
пледом бледное до синевы лицо девушки, откинувшей головку с полуоткрытыми
глазами на служащее ей изголовьем колено мачехи.
- Несчастное дитя! - заключила Форова, вздохнув и перекрестив ее. - Она
рукой так та. держится за твое платье.
- Я не могу себе простить, что я вчера ее оставляла одну. Я думала, что
она спит днем, а она не спала, ходила пред вечером к отцу, пока мы сидели в
саду, и ночью... представь