о: что мы оба с тобой хотим быть богаты. Не
правда ли?
- Молчу, - отвечал, улыбаясь, Горданов.
- Молчишь, но очень дурное думаешь. - Она прищурила глаза, и после
минутной паузы положила свои руки на плечи Горданову, и прошептала: - ты
очень ошибся, я вовсе не хочу никого посыпать персидским порошком.
- Чего же ты хочешь?
- Прежде всего здесь стар и млад должны быть уверены, что ты богач и
делец, что твоя деревнишка... это так, одна кроха с твоей трапезы.
- Твоими устами пить бы мед.
- Потом... потом мне нужно полное с твоей стороны невнимание" Горданов
беззвучно засмеялся.
- Потом? - спросил он, - что ж далее?
- Потом: ухаживай, конечно, не за первою встречною и поперечною, -
падучих звезд здесь много, как везде, но их паденья ничего не стоят: их
пятна на пестром незаметны, - один белый цвет марок, - ударь за Ларой,, -
она красавица, и, будь я мужчина, я бы сама ее в себя влюбила.
- Потом?
- Потом, конечно, соблазни ее, а если не ее - Синтянину, или обеих
вместе, - это еще лучше. Вот ты тогда здесь нарасхват!
- Да ты напрасно мне об этом и говоришь, мной здесь, может быть, никто
и не захочет интересоваться!
- О, успокойся, будут! У тебя слишком дрянная репутация, чтобы тобой не
интересовались!
- Как это приятно слышать! Но кому же известна моя репутация?
- Моему мужу. Он сначала будет вредить тебе, а потом, когда увидит, что
мы с тобой враги, он станет тебя защищать, а ты опровергнешь все своим
прекрасным образом мыслей: и в тебя начнут влюбляться.
- Ну, вот уж и влюбляться.
- Когда же в провинции не влюблялись в нового человека? Встарь это
счастье доставалось перехожим гусарам, а теперь... пока еще влюбляются в
новаторов, ну и ты будешь новатор.
- Я что же за новатор?
- Ты? а разве ты уже отменил свое решение прикладывать к практике
теорию Дарвина?
Горданов щипал ус и молчал.
- Глотай других, или иначе тебя самого проглотят другие - вывод,
кажется, верный, - произнесла Бодростина, - и ты его когда-то очень
отстаивал.
- Я и теперь на нем стою.
- А во время оно, когда я только вышла замуж, Михаил Андреич завещал
все состояние мне, и завещание это...
- Цело?
- Да; но только надо, чтоб оно было последнее, чтобы после него не
могло быть никакого другого.
Горданов чувствовал, что руки Бодростиной, лежавшие на его плечах,
стыли, а на его веках как бы что тяготело и гнало их книзу.
Вышла минута тягостнейшего раздумья: обе фигуры стояли как окаменевшие
друг против друга, и наконец Горданов с усилием приподнял глаза и прошептал:
"да!"
Бодростина опустила свои руки с его плеч и, взяв его за кисти, сжала их
и спросила его шепотом: "союз?"
- На жизнь и на смерть, - отвечал Горданов.
- На смерть... и... потом... на жизнь, - повторила она и, встретив
взгляд Павла Николаевича, отодвинула его от себя подалее рукой и сказала: -
я советую тебе погасить свечи. С улицы могут заметить, что у тебя светилась
до зари, и пойдет тысяча заключений, из которых невиннейшее может повести к
подозрению, что ты разбирал и просушивал фальшивые ассигнации. Погаси огонь
и открой окно. Я вижу, уже брезжит заря, мне пора брать свою ливрею и идти
домой; сейчас может вернуться твой посол за цветами. Я ухожу от цветов к
терниям жизни.
Она подошла к окну, которое раскрыл
правда ли?
- Молчу, - отвечал, улыбаясь, Горданов.
- Молчишь, но очень дурное думаешь. - Она прищурила глаза, и после
минутной паузы положила свои руки на плечи Горданову, и прошептала: - ты
очень ошибся, я вовсе не хочу никого посыпать персидским порошком.
- Чего же ты хочешь?
- Прежде всего здесь стар и млад должны быть уверены, что ты богач и
делец, что твоя деревнишка... это так, одна кроха с твоей трапезы.
- Твоими устами пить бы мед.
- Потом... потом мне нужно полное с твоей стороны невнимание" Горданов
беззвучно засмеялся.
- Потом? - спросил он, - что ж далее?
- Потом: ухаживай, конечно, не за первою встречною и поперечною, -
падучих звезд здесь много, как везде, но их паденья ничего не стоят: их
пятна на пестром незаметны, - один белый цвет марок, - ударь за Ларой,, -
она красавица, и, будь я мужчина, я бы сама ее в себя влюбила.
- Потом?
- Потом, конечно, соблазни ее, а если не ее - Синтянину, или обеих
вместе, - это еще лучше. Вот ты тогда здесь нарасхват!
- Да ты напрасно мне об этом и говоришь, мной здесь, может быть, никто
и не захочет интересоваться!
- О, успокойся, будут! У тебя слишком дрянная репутация, чтобы тобой не
интересовались!
- Как это приятно слышать! Но кому же известна моя репутация?
- Моему мужу. Он сначала будет вредить тебе, а потом, когда увидит, что
мы с тобой враги, он станет тебя защищать, а ты опровергнешь все своим
прекрасным образом мыслей: и в тебя начнут влюбляться.
- Ну, вот уж и влюбляться.
- Когда же в провинции не влюблялись в нового человека? Встарь это
счастье доставалось перехожим гусарам, а теперь... пока еще влюбляются в
новаторов, ну и ты будешь новатор.
- Я что же за новатор?
- Ты? а разве ты уже отменил свое решение прикладывать к практике
теорию Дарвина?
Горданов щипал ус и молчал.
- Глотай других, или иначе тебя самого проглотят другие - вывод,
кажется, верный, - произнесла Бодростина, - и ты его когда-то очень
отстаивал.
- Я и теперь на нем стою.
- А во время оно, когда я только вышла замуж, Михаил Андреич завещал
все состояние мне, и завещание это...
- Цело?
- Да; но только надо, чтоб оно было последнее, чтобы после него не
могло быть никакого другого.
Горданов чувствовал, что руки Бодростиной, лежавшие на его плечах,
стыли, а на его веках как бы что тяготело и гнало их книзу.
Вышла минута тягостнейшего раздумья: обе фигуры стояли как окаменевшие
друг против друга, и наконец Горданов с усилием приподнял глаза и прошептал:
"да!"
Бодростина опустила свои руки с его плеч и, взяв его за кисти, сжала их
и спросила его шепотом: "союз?"
- На жизнь и на смерть, - отвечал Горданов.
- На смерть... и... потом... на жизнь, - повторила она и, встретив
взгляд Павла Николаевича, отодвинула его от себя подалее рукой и сказала: -
я советую тебе погасить свечи. С улицы могут заметить, что у тебя светилась
до зари, и пойдет тысяча заключений, из которых невиннейшее может повести к
подозрению, что ты разбирал и просушивал фальшивые ассигнации. Погаси огонь
и открой окно. Я вижу, уже брезжит заря, мне пора брать свою ливрею и идти
домой; сейчас может вернуться твой посол за цветами. Я ухожу от цветов к
терниям жизни.
Она подошла к окну, которое раскрыл