,
потому что знала, что, повесившись, надо мотаться, а, оторвавшись, кататься:
мне оставалась одна надежда - мой царь в голове, и я вас осмеяла... Я пошла
в лектрисы потому... что знала, что не могу быть лектрисой! Я знала, что я
хороша, я лучше вас знала, что красота есть сила, которой не чувствовали
только ваши тогдашние косматые уроды... Я пошла, но я не заняла той роли,
которую вы мне подстроили, а я позаботилась о самой себе, о своем
собственном деле, и вот я стала "ее превосходительство Глафира Васильевна
Бодростина", делающая неслыханную честь своим посещением перелетной птице,
господину Горданову, аферисту, который поздно спохватился, но жадно гонится
за деньгами и играет теперь на своей и чужой головке. Но вы такой мне и
нужны.
- Я готов служить вам, чем могу.
- Верю: я всегда знала, что у вас есть point d'honneur {Представление о
чести (фр.).}, своя "каторжная совесть".
- Я сделаю все, что могу.
- Женитесь для меня на старухе!
- Вы шутите?
- Нимало.
- Я не могу этого принимать иначе как в шутку.
- Да, вы правы, я не хочу вас мучить: мне не надо, чтобы вы женились на
старухе. Я фокусов не люблю. Нет, вот в чем дело...
- Который раз ты это начинаешь?
Бодростина вместо ответа щелкнула себя своим хлыстом по ноге и потом,
подняв этот тонкий хлыст за оба конца двумя пальцами каждой руки, протянула
его между своими глазами и глазами Горданова в линию и проговорила:
- Старик мой очень зажился!
Горданов отступил шаг назад.
Глафира Васильевна медленно опустила хлыст к своим коленам, медленно
сделала два шага вперед к собеседнику и, меряя его холодным проницающим
взглядом, спросила:
- Вы, кажется, изумлены?
В глазах у Бодростиной блеснула тревога, но она тотчас совладела с
собой и, оглянувшись в сторону, где стояло трюмо, спросила с улыбкой:
- Чего вы испугались, не своего ли собственного отражения?
- Да; но оно очень преувеличено - отвечал Горданов.
- Вы очень впечатлительны и нервны, Поль.
- Нет; я впечатлителен, но я не нервен.
С этими словами он взял руку Бодростиной и добавил:
- Моя рука тепла и суха, а твоя влажна и холодна.
- Да, я нервна, и если у тебя есть стакан шампанского, то я охотно бы
его выпила. Не будем ли мы спокойнее говорить за вином?
- Вино готово, - отвечал, уходя в переднюю, Горданов, и через минуту
вынес оттуда бутылку и два стакана.
Глава десятая
В органе переменили вал
- Чокнемся! - сказала Бодростина и, ударив свой стакан о стакан
Горданова, выпила залпом более половины и поставила на стол. - Теперь садись
со мной рядом, - проговорила она, указывая ему на кресло. - Видишь, в чем
дело: весь мир, то есть все те, которые меня знают, думают, что я богата: не
правда ли?
- Конечно.
- Ну да! А это ложь. На самом деле я так же богата, как церковная мышь.
Это могло быть иначе, но ты это расстроил, а вот это и есть твой долг,
который ты должен мне заплатить, и тогда будет мне хорошо, а тебе в
особенности... Надеюсь, что могу с вами говорить, не боясь вас встревожить?
Горданов кивнул в знак согласия головой.
- Я тебе откровенно скажу, я никогда не думала тянуть эту историю так
долго.
Бодростина остановилась, Горданов молчал. Оба они понимали, что
подходят к очень серьезному делу, и очень зорко следили друг за др
потому что знала, что, повесившись, надо мотаться, а, оторвавшись, кататься:
мне оставалась одна надежда - мой царь в голове, и я вас осмеяла... Я пошла
в лектрисы потому... что знала, что не могу быть лектрисой! Я знала, что я
хороша, я лучше вас знала, что красота есть сила, которой не чувствовали
только ваши тогдашние косматые уроды... Я пошла, но я не заняла той роли,
которую вы мне подстроили, а я позаботилась о самой себе, о своем
собственном деле, и вот я стала "ее превосходительство Глафира Васильевна
Бодростина", делающая неслыханную честь своим посещением перелетной птице,
господину Горданову, аферисту, который поздно спохватился, но жадно гонится
за деньгами и играет теперь на своей и чужой головке. Но вы такой мне и
нужны.
- Я готов служить вам, чем могу.
- Верю: я всегда знала, что у вас есть point d'honneur {Представление о
чести (фр.).}, своя "каторжная совесть".
- Я сделаю все, что могу.
- Женитесь для меня на старухе!
- Вы шутите?
- Нимало.
- Я не могу этого принимать иначе как в шутку.
- Да, вы правы, я не хочу вас мучить: мне не надо, чтобы вы женились на
старухе. Я фокусов не люблю. Нет, вот в чем дело...
- Который раз ты это начинаешь?
Бодростина вместо ответа щелкнула себя своим хлыстом по ноге и потом,
подняв этот тонкий хлыст за оба конца двумя пальцами каждой руки, протянула
его между своими глазами и глазами Горданова в линию и проговорила:
- Старик мой очень зажился!
Горданов отступил шаг назад.
Глафира Васильевна медленно опустила хлыст к своим коленам, медленно
сделала два шага вперед к собеседнику и, меряя его холодным проницающим
взглядом, спросила:
- Вы, кажется, изумлены?
В глазах у Бодростиной блеснула тревога, но она тотчас совладела с
собой и, оглянувшись в сторону, где стояло трюмо, спросила с улыбкой:
- Чего вы испугались, не своего ли собственного отражения?
- Да; но оно очень преувеличено - отвечал Горданов.
- Вы очень впечатлительны и нервны, Поль.
- Нет; я впечатлителен, но я не нервен.
С этими словами он взял руку Бодростиной и добавил:
- Моя рука тепла и суха, а твоя влажна и холодна.
- Да, я нервна, и если у тебя есть стакан шампанского, то я охотно бы
его выпила. Не будем ли мы спокойнее говорить за вином?
- Вино готово, - отвечал, уходя в переднюю, Горданов, и через минуту
вынес оттуда бутылку и два стакана.
Глава десятая
В органе переменили вал
- Чокнемся! - сказала Бодростина и, ударив свой стакан о стакан
Горданова, выпила залпом более половины и поставила на стол. - Теперь садись
со мной рядом, - проговорила она, указывая ему на кресло. - Видишь, в чем
дело: весь мир, то есть все те, которые меня знают, думают, что я богата: не
правда ли?
- Конечно.
- Ну да! А это ложь. На самом деле я так же богата, как церковная мышь.
Это могло быть иначе, но ты это расстроил, а вот это и есть твой долг,
который ты должен мне заплатить, и тогда будет мне хорошо, а тебе в
особенности... Надеюсь, что могу с вами говорить, не боясь вас встревожить?
Горданов кивнул в знак согласия головой.
- Я тебе откровенно скажу, я никогда не думала тянуть эту историю так
долго.
Бодростина остановилась, Горданов молчал. Оба они понимали, что
подходят к очень серьезному делу, и очень зорко следили друг за др