Потому что для них выгоднее быть мне не преданными, таковы здесь
Ропшин и Кюлевейн.
- Что это за птицы? - спросил Горданов, поправив назад рукава: это была
его привычка, когда он терял спокойствие. От Водростиной не укрылось это
движение.
- Ропшин... это белокурый чухонец, юноша доброго сердца и небольшой
головы, он служит у моего мужа секретарем и находится у всех
благотворительных дам в амишках.
- И у тебя?
- Быть может; а Кюлевейн, это... кавалерист, родной племянник моего
мужа, - оратор, агроном и мот, приехавший сюда подсиживать дядюшкину
кончину; и вот тебе мое положение: или я все могу потерять так, или я все
могу потерять иначе.
- Это в том случае, если твой муж заживется, - проговорил Горданов,
рассматривая внимательно пробку.
Бодростина отвечала ему пристальным взглядом и молчанием.
- Да, - решил он через минуту, - ты должна получить все... все, что
должно по закону, и все, что можно в обход закону. Тут надо действовать.
- Ты сюда и призван совсем не для того, чтобы спать или развивать в
висленевской Гефсимании твои примирительные теории.
Горданов удивился.
- Ты почему это знаешь, что я там был? - спросил он.
- Господи! какое удивленье!
- Тебя там тоже ждали, но я, конечно, знал, что ты не будешь.
- Еще бы! Ты лучше расскажи-ка мне теперь, на чем ты сам здесь думал
зацепиться? Я что-то слышала: ты мужикам землю, что ли, какую-то подарил?
- Какое там "какую-то"? Я просто подарил им весь надел.
- Плохо.
- Плохо, да не очень: я за это был на виду, обо мне говорили, писали, я
имел место...
- Имел и средства?
- Да, имел.
- И все потерял.
- Что ж повторять напрасно.
- И в Петербурге тебе было пришпилили хвостик на гвоздик?
Горданов покраснел и, заставив себя улыбнуться через силу, отвечал:
- Почему это тебе все известно?
- Ах, Боже мой, какая непоследовательность! Час тому назад ты
сомневался в том, что ты мне чужой, а теперь уж удивляешься, что ты мне
дорог и что я тобой интересуюсь!
- Интересуешься как обер-полицеймейстер.
- Почему же не как любимая женщина... по старой привычке?
Она окинула его двусмысленным взглядом и произнесла другим тоном:
- Вы, Павел Николаевич, просто странны. Горданов рассмеялся, встал и,
заложив большие пальцы обеих рук в жилетные карманы, прошел два раза по
комнате.
Бодростина, не трогаясь с места, продолжала расспрос.
- Ты что же, верно, хотел поразменяться с мужиками?
- Да, взять себе берег...
- И построить завод?
- Да.
- На что же строить, на какие средства?.. Ах да: Лариса заложит для
брата дом?
- Я никогда об этом не думал, - отвечал Горданов. Бодростина ударила
его шутя пальцем по губам и продолжала:
- Это все что-то старо: застроить, недостроить, застраховать, заложить,
сжечь и взять страховые... Я не люблю таких стереотипных ходов.
- Покажи другие, мы поучимся.
- Да, надо поучиться. Ты начал хорошо: квартира эта у тебя для
приезжего хороша, - одобрила она, оглянув комнату.
- Лучшей не было.
- Ну да; я знаю. Это по-здешнему считается хорошо. Экипаж, лошадей,
прислугу... все это чтоб было... Необходимо, чтобы твое положение било на
эффект, понимаешь ты: это мне нужно! План мой таков, что... общего плана
нет. В общем плане только одн
Ропшин и Кюлевейн.
- Что это за птицы? - спросил Горданов, поправив назад рукава: это была
его привычка, когда он терял спокойствие. От Водростиной не укрылось это
движение.
- Ропшин... это белокурый чухонец, юноша доброго сердца и небольшой
головы, он служит у моего мужа секретарем и находится у всех
благотворительных дам в амишках.
- И у тебя?
- Быть может; а Кюлевейн, это... кавалерист, родной племянник моего
мужа, - оратор, агроном и мот, приехавший сюда подсиживать дядюшкину
кончину; и вот тебе мое положение: или я все могу потерять так, или я все
могу потерять иначе.
- Это в том случае, если твой муж заживется, - проговорил Горданов,
рассматривая внимательно пробку.
Бодростина отвечала ему пристальным взглядом и молчанием.
- Да, - решил он через минуту, - ты должна получить все... все, что
должно по закону, и все, что можно в обход закону. Тут надо действовать.
- Ты сюда и призван совсем не для того, чтобы спать или развивать в
висленевской Гефсимании твои примирительные теории.
Горданов удивился.
- Ты почему это знаешь, что я там был? - спросил он.
- Господи! какое удивленье!
- Тебя там тоже ждали, но я, конечно, знал, что ты не будешь.
- Еще бы! Ты лучше расскажи-ка мне теперь, на чем ты сам здесь думал
зацепиться? Я что-то слышала: ты мужикам землю, что ли, какую-то подарил?
- Какое там "какую-то"? Я просто подарил им весь надел.
- Плохо.
- Плохо, да не очень: я за это был на виду, обо мне говорили, писали, я
имел место...
- Имел и средства?
- Да, имел.
- И все потерял.
- Что ж повторять напрасно.
- И в Петербурге тебе было пришпилили хвостик на гвоздик?
Горданов покраснел и, заставив себя улыбнуться через силу, отвечал:
- Почему это тебе все известно?
- Ах, Боже мой, какая непоследовательность! Час тому назад ты
сомневался в том, что ты мне чужой, а теперь уж удивляешься, что ты мне
дорог и что я тобой интересуюсь!
- Интересуешься как обер-полицеймейстер.
- Почему же не как любимая женщина... по старой привычке?
Она окинула его двусмысленным взглядом и произнесла другим тоном:
- Вы, Павел Николаевич, просто странны. Горданов рассмеялся, встал и,
заложив большие пальцы обеих рук в жилетные карманы, прошел два раза по
комнате.
Бодростина, не трогаясь с места, продолжала расспрос.
- Ты что же, верно, хотел поразменяться с мужиками?
- Да, взять себе берег...
- И построить завод?
- Да.
- На что же строить, на какие средства?.. Ах да: Лариса заложит для
брата дом?
- Я никогда об этом не думал, - отвечал Горданов. Бодростина ударила
его шутя пальцем по губам и продолжала:
- Это все что-то старо: застроить, недостроить, застраховать, заложить,
сжечь и взять страховые... Я не люблю таких стереотипных ходов.
- Покажи другие, мы поучимся.
- Да, надо поучиться. Ты начал хорошо: квартира эта у тебя для
приезжего хороша, - одобрила она, оглянув комнату.
- Лучшей не было.
- Ну да; я знаю. Это по-здешнему считается хорошо. Экипаж, лошадей,
прислугу... все это чтоб было... Необходимо, чтобы твое положение било на
эффект, понимаешь ты: это мне нужно! План мой таков, что... общего плана
нет. В общем плане только одн