угом.
- Выйдя замуж за Михаила Андреевича, - продолжала Бодростина, - я
надеялась на первых же порах, через год или два, быть чем-нибудь
обеспеченною настолько, чтобы покончить мою муку, уехать куда-нибудь и жить,
как я хочу... и я во всем этом непременно бы успела, но я еще была глупа и,
несмотря на все проделанные со мною штуки, верила в любовь... хотела жить не
для себя... я тогда еще слишком интересовалась тобой... я искала тебя везде
и повсюду: мой муж с первого же дня нашей свадьбы был в положении молодого
козла, у которого чешется лоб, и лоб у него чесался недаром: я тебя
отыскала. Ты был нелеп. Ты взревновал меня к мужу. Это было с твоей стороны
чрезвычайно пошло, потому что должен же ты был понимать, что я не могла же
не быть женой своего мужа, с которым я только что обвенчалась; но... я была
еще глупее тебя: мне это казалось увлекательным... я любила видеть, как ты
меня ревнуешь, как ты, снявши с себя голову, плачешь по своим волосам. Что
делать? Я была женщина: ваша школа не могла меня вышколить как собачку, и
это меня погубило; взбешенный ревностью, ты оскорблял моего мужа, который
пред тобой ни в чем не виноват, который старее тебя на полстолетия и который
даже старался и умел быть тебе полезным. Но все еще и не в этом дело: но ты
выдал меня, Павел Николаевич, и выдал головой с доказательствами продолжения
наших тайных свиданий после моего замужества. Глупая кузина моя, эта злая и
пошлая Алина, которую ты во имя "принципа" женской свободы с таким
мастерством женил на дурачке Висленеве, по совету ваших дур, вообразила, что
я глупа, как все они, и изменила им... выдала их!.. Кого? Кому и в чем могла
я выдать? Я могла выдать только одно, что они дуры, но это и без того всем
известно; а она, благодаря тебе, выдала мою тайну - прислала мужу мои
собственноручные письма к тебе, против которых мне, разумеется, говорить
было нечего, а осталось или гордо удалиться, или... смириться и взяться за
неветшающее женское орудие - за слезы и моления. Обстоятельства уничтожили
меня вконец, а у меня уж слишком много было проставлено на одну карту, чтобы
принять ее с кона, и я не постояла за свою гордость: я приносила раскаяние,
я плакала, я молила... и я, проклиная тебя, была уже не женой, а одалиской
для человека, которого не могла терпеть. Всем этим я обязана тебе!
Бодростина хлебнула глоток вина и замолчала.
- Но, Глафира, ведь я же во всем этом не виноват! - сказал смущенный
Горданов.
- Нет, ты виноват; мужчина, который не умеет сберечь тайны вверившейся
ему женщины, всегда виноват и не имеет оправданий...
- У меня украли твои письма.
- Это все равно, зачем ты дурно их берег? но все это уже относится к
архивной пыли прошлого, печально то лишь, что все, что было так легко холод-
ной и нелюбящей жене, то оказалось невозможным для самой страстной одалиски:
фонды мои стоят плохо и мне грозит беда.
- Какая?
- Большая и неожиданная! Человек, когда слишком заживется на свете,
становится глуп...
- Я слушаю, - промолвил глухо Горданов.
- Мой муж, в его семьдесят четыре года, стал легкомыслен, как
ребенок... он стал страшно самоуверен, он кидается во все стороны, рискует,
аферирует не слушает никого и слушает всех... Его окружают разные люди, из
которых, положим, иные мне преданы, но у других я преданности себе найти не
могу.
- Почему?
-
- Выйдя замуж за Михаила Андреевича, - продолжала Бодростина, - я
надеялась на первых же порах, через год или два, быть чем-нибудь
обеспеченною настолько, чтобы покончить мою муку, уехать куда-нибудь и жить,
как я хочу... и я во всем этом непременно бы успела, но я еще была глупа и,
несмотря на все проделанные со мною штуки, верила в любовь... хотела жить не
для себя... я тогда еще слишком интересовалась тобой... я искала тебя везде
и повсюду: мой муж с первого же дня нашей свадьбы был в положении молодого
козла, у которого чешется лоб, и лоб у него чесался недаром: я тебя
отыскала. Ты был нелеп. Ты взревновал меня к мужу. Это было с твоей стороны
чрезвычайно пошло, потому что должен же ты был понимать, что я не могла же
не быть женой своего мужа, с которым я только что обвенчалась; но... я была
еще глупее тебя: мне это казалось увлекательным... я любила видеть, как ты
меня ревнуешь, как ты, снявши с себя голову, плачешь по своим волосам. Что
делать? Я была женщина: ваша школа не могла меня вышколить как собачку, и
это меня погубило; взбешенный ревностью, ты оскорблял моего мужа, который
пред тобой ни в чем не виноват, который старее тебя на полстолетия и который
даже старался и умел быть тебе полезным. Но все еще и не в этом дело: но ты
выдал меня, Павел Николаевич, и выдал головой с доказательствами продолжения
наших тайных свиданий после моего замужества. Глупая кузина моя, эта злая и
пошлая Алина, которую ты во имя "принципа" женской свободы с таким
мастерством женил на дурачке Висленеве, по совету ваших дур, вообразила, что
я глупа, как все они, и изменила им... выдала их!.. Кого? Кому и в чем могла
я выдать? Я могла выдать только одно, что они дуры, но это и без того всем
известно; а она, благодаря тебе, выдала мою тайну - прислала мужу мои
собственноручные письма к тебе, против которых мне, разумеется, говорить
было нечего, а осталось или гордо удалиться, или... смириться и взяться за
неветшающее женское орудие - за слезы и моления. Обстоятельства уничтожили
меня вконец, а у меня уж слишком много было проставлено на одну карту, чтобы
принять ее с кона, и я не постояла за свою гордость: я приносила раскаяние,
я плакала, я молила... и я, проклиная тебя, была уже не женой, а одалиской
для человека, которого не могла терпеть. Всем этим я обязана тебе!
Бодростина хлебнула глоток вина и замолчала.
- Но, Глафира, ведь я же во всем этом не виноват! - сказал смущенный
Горданов.
- Нет, ты виноват; мужчина, который не умеет сберечь тайны вверившейся
ему женщины, всегда виноват и не имеет оправданий...
- У меня украли твои письма.
- Это все равно, зачем ты дурно их берег? но все это уже относится к
архивной пыли прошлого, печально то лишь, что все, что было так легко холод-
ной и нелюбящей жене, то оказалось невозможным для самой страстной одалиски:
фонды мои стоят плохо и мне грозит беда.
- Какая?
- Большая и неожиданная! Человек, когда слишком заживется на свете,
становится глуп...
- Я слушаю, - промолвил глухо Горданов.
- Мой муж, в его семьдесят четыре года, стал легкомыслен, как
ребенок... он стал страшно самоуверен, он кидается во все стороны, рискует,
аферирует не слушает никого и слушает всех... Его окружают разные люди, из
которых, положим, иные мне преданы, но у других я преданности себе найти не
могу.
- Почему?
-