в воспитательный дом.
Потом вы... хотели спустить меня с рук, обратить меня в карту для игры с
передаточным вистом. "Такие, дескать, у нас правила игры"; но я вам плюнула
на ваши "правила игры" и стала казаться опасною... Вы боялись, чтоб я сдуру
не повесилась, и положили спровадить меня к отцу и к матери: "вот, дескать,
ваша дочка! Не говорите, что мы разбойники и воры, мы ее совсем не украли, а
поводили, поводили, да и назад привели". Но я и на такие курбеты была
неспособна: сидеть с вашими стрижеными, грязношеими барышнями и слушать их
бесконечные сказки "про белого бычка", да склонять от безделья слово "труд",
мне наскучило; ходить по вашим газетным редакциям и не выручать тяжелою
работой на башмаки я считала глупым, и в том не каюсь... Конечно, было
средство женить на себе принципного дурака, сказать, что я стеснена в своей
свободе, и потребовать, чтобы на мне женился кто-нибудь "из принципа", вроде
Висленева... но мне все "принципные" после вас омерзели... Тогда решились
попрактиковать на мне еще один принцип: пустить меня, как красивую женщину,
на поиски и привлеченье к вам богатых людей... и я, ко всеобщему вашему
удивлению, на это согласилась, но вы, тогдашние мировые деятели, были все
столько глупы, что, вознамерясь употребить меня вместо червя на удочку для
приманки богатых людей, нужных вам для великого "общего дела", не знали
даже, где водятся эти золотые караси и где их можно удить... На ваше
счастье, отыскался какой-то пан Холявский, или пан Молявский: он пронюхал,
что есть миллионер, помещик трех губерний, заводчик и фабрикант и
предводитель благородного дворянства Бодростин, который желал бы иметь
красивую лектрису. Место это тонкость пана Холявского и ваше великодушие и
принцип приспособили мне, обусловив дело тем, что половина изо всего, что за
меня будет выручено, должна поступить на "общее дело", а другая половина на
"польское дело". Вы это помните?
- Конечно.
- И помните, как я жестоко обманула вас и их, и "общее дело"?
Ха-ха-ха!.. Послушай, Павел Николаевич! Ты давеча хотел целовать руки:
изволь же их, я позволяю тебе, целуй ах, целуй, они надели на вас такие
дурацкие колпаки с ослиными ушами, это стоит благодарности.
Бодростина опять расхохоталась.
- Как весело! - сказал Горданов.
- Ах, когда бы ты вправду знал, как это весело надуть бездельников и
негодяев! Ха-ха-ха... Ой!.. Подайте мне, пожалуйста, воды, а то со мной
сделается истерика от смеху.
Горданов встал, подал воды и, сидя в кресле, нагнулся лицом к коленам.
Бодростина жадно глотала воду и все продолжала смеяться, глядя на
Горданова чрез край стакана.
- Возьми прочь, - наконец выговорила она сквозь смех, опуская на пол
недопитый стакан, и в то время как Горданов нагнулся, чтобы поднять этот
стакан, она, полушутя, полусерьезно, ударила его по спине своим хлыстом.
Павел Николаевич вспрыгнул и побледнел. Бодростина еще дерзче захохотала.
- Это очень неприятная шутка: от нее больно! - весь трясясь от злобы,
сказал Горданов.
Бодростина в одно мгновение эластическим тигром соскочила с дивана и
стала на ноги.
- А-а, - заговорила она с презрительной улыбкой. - Вам больна эта шутка
с хлыстом, тогда как вы меня всю искалечили... в лектрисы пристраивали... и
я не жаловалась, не кричала "больно". Нет, я вас слушала, я вас терпела
Потом вы... хотели спустить меня с рук, обратить меня в карту для игры с
передаточным вистом. "Такие, дескать, у нас правила игры"; но я вам плюнула
на ваши "правила игры" и стала казаться опасною... Вы боялись, чтоб я сдуру
не повесилась, и положили спровадить меня к отцу и к матери: "вот, дескать,
ваша дочка! Не говорите, что мы разбойники и воры, мы ее совсем не украли, а
поводили, поводили, да и назад привели". Но я и на такие курбеты была
неспособна: сидеть с вашими стрижеными, грязношеими барышнями и слушать их
бесконечные сказки "про белого бычка", да склонять от безделья слово "труд",
мне наскучило; ходить по вашим газетным редакциям и не выручать тяжелою
работой на башмаки я считала глупым, и в том не каюсь... Конечно, было
средство женить на себе принципного дурака, сказать, что я стеснена в своей
свободе, и потребовать, чтобы на мне женился кто-нибудь "из принципа", вроде
Висленева... но мне все "принципные" после вас омерзели... Тогда решились
попрактиковать на мне еще один принцип: пустить меня, как красивую женщину,
на поиски и привлеченье к вам богатых людей... и я, ко всеобщему вашему
удивлению, на это согласилась, но вы, тогдашние мировые деятели, были все
столько глупы, что, вознамерясь употребить меня вместо червя на удочку для
приманки богатых людей, нужных вам для великого "общего дела", не знали
даже, где водятся эти золотые караси и где их можно удить... На ваше
счастье, отыскался какой-то пан Холявский, или пан Молявский: он пронюхал,
что есть миллионер, помещик трех губерний, заводчик и фабрикант и
предводитель благородного дворянства Бодростин, который желал бы иметь
красивую лектрису. Место это тонкость пана Холявского и ваше великодушие и
принцип приспособили мне, обусловив дело тем, что половина изо всего, что за
меня будет выручено, должна поступить на "общее дело", а другая половина на
"польское дело". Вы это помните?
- Конечно.
- И помните, как я жестоко обманула вас и их, и "общее дело"?
Ха-ха-ха!.. Послушай, Павел Николаевич! Ты давеча хотел целовать руки:
изволь же их, я позволяю тебе, целуй ах, целуй, они надели на вас такие
дурацкие колпаки с ослиными ушами, это стоит благодарности.
Бодростина опять расхохоталась.
- Как весело! - сказал Горданов.
- Ах, когда бы ты вправду знал, как это весело надуть бездельников и
негодяев! Ха-ха-ха... Ой!.. Подайте мне, пожалуйста, воды, а то со мной
сделается истерика от смеху.
Горданов встал, подал воды и, сидя в кресле, нагнулся лицом к коленам.
Бодростина жадно глотала воду и все продолжала смеяться, глядя на
Горданова чрез край стакана.
- Возьми прочь, - наконец выговорила она сквозь смех, опуская на пол
недопитый стакан, и в то время как Горданов нагнулся, чтобы поднять этот
стакан, она, полушутя, полусерьезно, ударила его по спине своим хлыстом.
Павел Николаевич вспрыгнул и побледнел. Бодростина еще дерзче захохотала.
- Это очень неприятная шутка: от нее больно! - весь трясясь от злобы,
сказал Горданов.
Бодростина в одно мгновение эластическим тигром соскочила с дивана и
стала на ноги.
- А-а, - заговорила она с презрительной улыбкой. - Вам больна эта шутка
с хлыстом, тогда как вы меня всю искалечили... в лектрисы пристраивали... и
я не жаловалась, не кричала "больно". Нет, я вас слушала, я вас терпела