ть?
Бодростина тихонько перегнула голову и, взглянув через плечо, сказала
серьезно:
- А ты еще до сих пор в этом сомневался.
- Признаюсь тебе, и нынче сомневаюсь.
- Скажите Бога ради! А я думала всегда, что ты гораздо умнее!
Пожалуйста же, вперед не сомневайся. Возьми-ка вот и погаси мою пахитосу,
чтоб она не дымила, и перестанем говорить о том, о чем уже давно пора
позабыть.
Горданов замял пахитоску. В то время как он был занят такою работой,
Бодростина пересела в угол дивана и, сложив на груди руки, начала спокойным,
деловым тоном:
- Если ты думал, что я тебя выписывала сюда по сердечным делам, то ты
очень ошибался. Я, cher ami {Дорогой друг (фр.).}, стара для этих дел - мне
скоро двадцать восемь лет, да и потом, если б уж лукавый попутал, то как бы
нибудь и без вас обошлась.
Бодростина завела руку за голову Горданова и поставила ему с затылка
пальцами рожки.
Горданов увидал это в зеркало, засмеялся, поймал руку Глафиры
Васильевны и поцеловал ее пальцы.
- Ты похож на мальчишку, которого высекут и потом еще велят ему
целовать розгу, но оставь мою руку и слушай. Благодарю тебя, что ты приехал
по моему письму: у меня есть за тобою долг, и мне теперь понадобился
платеж...
Горданов сконфузился.
- Что, видишь, какая презренная проза нас сводит!
- Истинно презренная, потому что я... гол, как турецкий святой, с тою
разницею, что даже лишен силы чудотворения.
- Ты совсем не о том говоришь, - возразила Бодростина, - я очень хорошо
знаю, что ты всегда гол, как африканская собака, у которой пред тобой есть
явные преимущества в ее верности, но мне твоего денежного платежа и не
нужно. Вот, на тебе еще!
Она вынула с этим из-за жилета пачку новых сторублевых ассигнаций и
бросила их на стол.
- Но я не возьму этого, Глафира!
- Возьмешь, потому что это нужно для моего дела, которое ты должен
сделать, потому что я на одного тебя могу положиться. Ты должен мне
заплатить один невещественный долг.
- Скажи яснее. Какой? Их множество.
- Перечти все важнейшие случаи в наших с тобой столкновениях. Начинай
назад тому семь лет, ты, молодой студент, вошел "в хижину бедную, Богом
хранимую", в качестве учителя двенадцатилетнего мальчика и, встретив в той
хижине "за Невой широкою, деву светлоокую", ты занялся развитием сестры
более, чем уроками брата. Кончилось все это тем, что "дева" увлеклась
пленительною сладостью твоих обманчивых речей и, положившись на твои сладкие
приманки в алюминиевых чертогах свободы и счастия, в труде с беранжеровскими
шансонетками, бросила отца и мать и пошла жить с тобою "на разумных
началах", глупее которых ничего невозможно представить. Колоссальная дура
эта была я. Подтверди это.
- Что ж тут подтверждать! Собственное сознание лучше свидетельства
целого света.
- Какая у тебя холодная натура, Горданов! Я еще до сих пор не отвыкла
стыдиться, что ты когда-то для меня нечто значил. Но я все-таки дорисую тебе
вашей честности портрет. Я тебе скоро надоела, потому что вам всякий
надоедает, кому надобно есть. Вы все, господа, очень опрометчиво поступали,
склоняя женщин жить только плотью и не верить в душу: вам гораздо сподручнее
были бы бесплотные; но я, к сожалению, была не бесплотная и доказала вам это
живым существом, которое вы "во имя принципа" сдали
Бодростина тихонько перегнула голову и, взглянув через плечо, сказала
серьезно:
- А ты еще до сих пор в этом сомневался.
- Признаюсь тебе, и нынче сомневаюсь.
- Скажите Бога ради! А я думала всегда, что ты гораздо умнее!
Пожалуйста же, вперед не сомневайся. Возьми-ка вот и погаси мою пахитосу,
чтоб она не дымила, и перестанем говорить о том, о чем уже давно пора
позабыть.
Горданов замял пахитоску. В то время как он был занят такою работой,
Бодростина пересела в угол дивана и, сложив на груди руки, начала спокойным,
деловым тоном:
- Если ты думал, что я тебя выписывала сюда по сердечным делам, то ты
очень ошибался. Я, cher ami {Дорогой друг (фр.).}, стара для этих дел - мне
скоро двадцать восемь лет, да и потом, если б уж лукавый попутал, то как бы
нибудь и без вас обошлась.
Бодростина завела руку за голову Горданова и поставила ему с затылка
пальцами рожки.
Горданов увидал это в зеркало, засмеялся, поймал руку Глафиры
Васильевны и поцеловал ее пальцы.
- Ты похож на мальчишку, которого высекут и потом еще велят ему
целовать розгу, но оставь мою руку и слушай. Благодарю тебя, что ты приехал
по моему письму: у меня есть за тобою долг, и мне теперь понадобился
платеж...
Горданов сконфузился.
- Что, видишь, какая презренная проза нас сводит!
- Истинно презренная, потому что я... гол, как турецкий святой, с тою
разницею, что даже лишен силы чудотворения.
- Ты совсем не о том говоришь, - возразила Бодростина, - я очень хорошо
знаю, что ты всегда гол, как африканская собака, у которой пред тобой есть
явные преимущества в ее верности, но мне твоего денежного платежа и не
нужно. Вот, на тебе еще!
Она вынула с этим из-за жилета пачку новых сторублевых ассигнаций и
бросила их на стол.
- Но я не возьму этого, Глафира!
- Возьмешь, потому что это нужно для моего дела, которое ты должен
сделать, потому что я на одного тебя могу положиться. Ты должен мне
заплатить один невещественный долг.
- Скажи яснее. Какой? Их множество.
- Перечти все важнейшие случаи в наших с тобой столкновениях. Начинай
назад тому семь лет, ты, молодой студент, вошел "в хижину бедную, Богом
хранимую", в качестве учителя двенадцатилетнего мальчика и, встретив в той
хижине "за Невой широкою, деву светлоокую", ты занялся развитием сестры
более, чем уроками брата. Кончилось все это тем, что "дева" увлеклась
пленительною сладостью твоих обманчивых речей и, положившись на твои сладкие
приманки в алюминиевых чертогах свободы и счастия, в труде с беранжеровскими
шансонетками, бросила отца и мать и пошла жить с тобою "на разумных
началах", глупее которых ничего невозможно представить. Колоссальная дура
эта была я. Подтверди это.
- Что ж тут подтверждать! Собственное сознание лучше свидетельства
целого света.
- Какая у тебя холодная натура, Горданов! Я еще до сих пор не отвыкла
стыдиться, что ты когда-то для меня нечто значил. Но я все-таки дорисую тебе
вашей честности портрет. Я тебе скоро надоела, потому что вам всякий
надоедает, кому надобно есть. Вы все, господа, очень опрометчиво поступали,
склоняя женщин жить только плотью и не верить в душу: вам гораздо сподручнее
были бы бесплотные; но я, к сожалению, была не бесплотная и доказала вам это
живым существом, которое вы "во имя принципа" сдали