, большими серыми глазами, свежим приятным лицом,
которому небольшой вздернутый нос и полные пунцовые губы придавали выражение
очень смелое и в то же время пикантное. Гостья Горданова была одета в черной
бархатной курточке, в таких же панталонах и высоких, черных лакированных
сапогах. Белую, довольно полную шею ее обрамлял отложной воротничок мужской
рубашки, застегнутой на груди бриллиантовыми запонками, а у ног ее на полу
лежала широкополая серая мужская шляпа и шинель. Одним словом, это была сама
Глафира Васильевна Бодростина, жена престарелого губернского предводителя
дворянства, Михаила Андреевича Бодростина, - та самая Бодростина, которую не
раз вспоминали в висленевском саду.
Сбросив неуклюжую шинель, она стояла теперь, похлопывая себя тоненьким
хлыстиком по сапогу, и с легкою тенью иронии, глядя прямо в лицо Горданову,
спросила его:
- Хороша я, Павел Николаевич?
- О да, о да! Ты всегда и во всем хороша! - отвечал ей Горданов, ловя и
целуя ее руки.
- А я тебе могу ведь, как Татьяна, сказать, что "прежде лучше я была и
вас, Онегин, я любила".
- Тебе нет равной и теперь.
- А затем мне, знаешь, что надобно сделать?.. Повернуться и уйти,
сказав тебе прощайте, или... даже не сказав тебе и этого.
- Но ты, разумеется, так не поступишь, Глафира?
Она покачала головой и проговорила:
- Ах, Павел, Павел, какой ты гнусный человек!
- Брани меня, как хочешь, но одного прошу: позволь мне прежде всего
рассказать тебе?..
- Зачем?.. Ты только будешь лгать и сделаешься жалок мне и гадок, а я
совсем не желаю ни плакать о тебе, как было в старину, ни брезговать тобой,
как было после, - отвесила с гримасой Бодростина и, вынув из бокового
кармана своей курточки черепаховый портсигар с серебряною отделкой, достала
пахитоску и, отбросив ногой в сторону кресло, прыгнула и полулегла на диван.
Горданов подвел ей под локоть подушку. Бодростина приняла эту услугу
безо всякой благодарности и, не глядя на него, сказала:
- Подай мне огня!
Глафира Васильевна зажгла пахитоску и откинулась на подушку.
- Что ты смеешься? - спросила она сухо.
- Я думаю: какой бы это был суд, где женщины были бы судьями? Ты
осуждаешь меня, не позволяя мне даже объясниться.
- Да; объясниться, - это давняя мужская специальность, но она уже нам
надоела. В чем ты можешь объясниться? В чем ты мне не ясен? Я знаю все, что
говорится в ваших объяснениях. Ваш мудрый пол довольно глуп: вы очень любите
разнообразие; но сами все до утомительности однообразны.
Она подняла вверх руку с дымящеюся пахитоской и продекламировала:
Кто устоит против разлуки, - Соблазна новой красоты, Против бездействия
и скуки, И своенравия мечты?
- Не так ли?
- Вовсе нет.
- О, тогда еще хуже!.. Резоны, доводы, примеры и пара фактов из
подвигов каких-то дивных, всепрощавших женщин, для которых ваша память
служит синодиком, когда настанет покаянное время... все это скучно и не
нужно, Павел Николаич.
- Да ты позволь же говорить! Быть может, я и сам хочу говорить с тобой
совсем не о чувствах, а...
- О принципах... Ах, пощади и себя, и меня от этого шарлатанства!
Оставим это донашивать нашим горничным и лакеям. Я пришла к тебе совсем не
для того, чтоб укорять тебя в изменах; я не из тех, которые рыдают вт
отставок, ты мне чужой...
- Позволь тебе немножко не повери
которому небольшой вздернутый нос и полные пунцовые губы придавали выражение
очень смелое и в то же время пикантное. Гостья Горданова была одета в черной
бархатной курточке, в таких же панталонах и высоких, черных лакированных
сапогах. Белую, довольно полную шею ее обрамлял отложной воротничок мужской
рубашки, застегнутой на груди бриллиантовыми запонками, а у ног ее на полу
лежала широкополая серая мужская шляпа и шинель. Одним словом, это была сама
Глафира Васильевна Бодростина, жена престарелого губернского предводителя
дворянства, Михаила Андреевича Бодростина, - та самая Бодростина, которую не
раз вспоминали в висленевском саду.
Сбросив неуклюжую шинель, она стояла теперь, похлопывая себя тоненьким
хлыстиком по сапогу, и с легкою тенью иронии, глядя прямо в лицо Горданову,
спросила его:
- Хороша я, Павел Николаевич?
- О да, о да! Ты всегда и во всем хороша! - отвечал ей Горданов, ловя и
целуя ее руки.
- А я тебе могу ведь, как Татьяна, сказать, что "прежде лучше я была и
вас, Онегин, я любила".
- Тебе нет равной и теперь.
- А затем мне, знаешь, что надобно сделать?.. Повернуться и уйти,
сказав тебе прощайте, или... даже не сказав тебе и этого.
- Но ты, разумеется, так не поступишь, Глафира?
Она покачала головой и проговорила:
- Ах, Павел, Павел, какой ты гнусный человек!
- Брани меня, как хочешь, но одного прошу: позволь мне прежде всего
рассказать тебе?..
- Зачем?.. Ты только будешь лгать и сделаешься жалок мне и гадок, а я
совсем не желаю ни плакать о тебе, как было в старину, ни брезговать тобой,
как было после, - отвесила с гримасой Бодростина и, вынув из бокового
кармана своей курточки черепаховый портсигар с серебряною отделкой, достала
пахитоску и, отбросив ногой в сторону кресло, прыгнула и полулегла на диван.
Горданов подвел ей под локоть подушку. Бодростина приняла эту услугу
безо всякой благодарности и, не глядя на него, сказала:
- Подай мне огня!
Глафира Васильевна зажгла пахитоску и откинулась на подушку.
- Что ты смеешься? - спросила она сухо.
- Я думаю: какой бы это был суд, где женщины были бы судьями? Ты
осуждаешь меня, не позволяя мне даже объясниться.
- Да; объясниться, - это давняя мужская специальность, но она уже нам
надоела. В чем ты можешь объясниться? В чем ты мне не ясен? Я знаю все, что
говорится в ваших объяснениях. Ваш мудрый пол довольно глуп: вы очень любите
разнообразие; но сами все до утомительности однообразны.
Она подняла вверх руку с дымящеюся пахитоской и продекламировала:
Кто устоит против разлуки, - Соблазна новой красоты, Против бездействия
и скуки, И своенравия мечты?
- Не так ли?
- Вовсе нет.
- О, тогда еще хуже!.. Резоны, доводы, примеры и пара фактов из
подвигов каких-то дивных, всепрощавших женщин, для которых ваша память
служит синодиком, когда настанет покаянное время... все это скучно и не
нужно, Павел Николаич.
- Да ты позволь же говорить! Быть может, я и сам хочу говорить с тобой
совсем не о чувствах, а...
- О принципах... Ах, пощади и себя, и меня от этого шарлатанства!
Оставим это донашивать нашим горничным и лакеям. Я пришла к тебе совсем не
для того, чтоб укорять тебя в изменах; я не из тех, которые рыдают вт
отставок, ты мне чужой...
- Позволь тебе немножко не повери