тельно ли там лежат ценные бумаги, и потом свалить все это на
воров. Размышлять больше не о чем, да и некогда, нож, крепко взятый
решительною рукой, глубоко вонзился в спай крышки портфеля, но вдруг
Висленев вздрогнул, нож завизжал, вырвался из его рук, точно отнятый
сторонней силой, и упал куда-то далеко за окном, в густую траву, а в
комнате, среди глубочайшей ночной тишины, с рычаньем раскатился
оглушительный звон, треск, шипение, свист и грохот.
Висленев схватился за косяк окна и не дышал, а когда он пришел в себя,
пред ним стояла со свечой в руках Лариса, в ночном пеньюаре и круглом
фламандском чепце на черных кудрях.
- Что здесь такое, Joseph? - спросила она голосом тихим и спокойным, но
наморщив лоб и острым взглядом окидывая комнату.
- А... что такое?
- Зачем ты пустил эти часы! Они уже восемнадцать лет стояли на минуте
батюшкиной смерти... а ты их стронул.
- Ну, да я испугался и сам! - заговорил, оправдываясь, Висленев. - Они
подняли здесь такой содом, что мертвый бы впал в ужас.
- Ну да, это не мудрено, у них давно все перержавело, и разумеется, как
колеса пошли, так и скатились все до нового завода. Тебе не надо было их
пускать.
- Да я и не пускал.
- Помилуй, кто же их пустил? Они всегда стояли.
- Я тебе говорю, что я их не пускал.
- Ты, верно, их толкнул или покачнул неосторожно. Они стояли без
четырех минут двенадцать, прошли несколько минут и начали бить, пока сошел
завод. Я сама не менее тебя встревожилась, хотя я еще и не ложилась спать.
- А я ведь, представь ты, спал и очень крепко спал, и вдруг здесь этот
шум и... кто-то... словно бросился в окно... я вспрыгнул и вижу...
портфель... где он?
- Он вот у тебя, у ног.
- Да вот... - и он нагнулся к портфелю.
Лариса быстро отвернулась и, подойдя к камину, на котором стояли часы,
начала поправлять их, а затем задула свечу и, переходя без огня в переднюю,
остановилась у того окна, у которого незадолго пред тем стоял Висленев.
- Чего ты смотришь? - спросил он, выходя вслед за сестрой.
- Смотрю, нет ли кого на дворе.
- Ну и что же: нет никого?
- Нет, я вижу, кто-то прошел.
- Кто прошел? Кто?
- Это, верно, жандарм.
- Что? жандарм! Зачем жандарм? - И Висленев подвинулся за сестрину
спину.
- Здесь это часто... К Ивану Демьянычу депеша или бумага, и больше
ничего.
- А, ну так будем спать!
Лариса не подала брату руки, но молча подставила ему лоб, который был
холоден, как кусок свинца.
Висленев ушел к себе, заперся со всех сторон и, опуская штору в окне,
подумал: "Ну, черт возьми совсем! Хорошо, что это еще так кончилось!
Конечно, там мой нож за окном... Но, впрочем, кто же знает, что это мой
нож?.. Да и если я не буду спать, то я на заре пойду и отыщу его..."
И с этим он не заметил, как уснул. Лариса между тем, войдя в свою
комнату, снова заперлась на ключ и, став на средине комнаты, окаменела.
- Боже! Боже мой! - прошептала она, приходя чрез несколько времени в
себя, - да неужто же мои глаза... Неужто он!
И она покрылась яркою краской багрового румянца и перешла из спальни в
столовую. Здесь она села у окна и, спрятавшись за косяком, решилась не
спать, пока настанет день и проснется Синтянина.
Ждать приходилось недолго, на дворе уже заметно серело, и у сосе
воров. Размышлять больше не о чем, да и некогда, нож, крепко взятый
решительною рукой, глубоко вонзился в спай крышки портфеля, но вдруг
Висленев вздрогнул, нож завизжал, вырвался из его рук, точно отнятый
сторонней силой, и упал куда-то далеко за окном, в густую траву, а в
комнате, среди глубочайшей ночной тишины, с рычаньем раскатился
оглушительный звон, треск, шипение, свист и грохот.
Висленев схватился за косяк окна и не дышал, а когда он пришел в себя,
пред ним стояла со свечой в руках Лариса, в ночном пеньюаре и круглом
фламандском чепце на черных кудрях.
- Что здесь такое, Joseph? - спросила она голосом тихим и спокойным, но
наморщив лоб и острым взглядом окидывая комнату.
- А... что такое?
- Зачем ты пустил эти часы! Они уже восемнадцать лет стояли на минуте
батюшкиной смерти... а ты их стронул.
- Ну, да я испугался и сам! - заговорил, оправдываясь, Висленев. - Они
подняли здесь такой содом, что мертвый бы впал в ужас.
- Ну да, это не мудрено, у них давно все перержавело, и разумеется, как
колеса пошли, так и скатились все до нового завода. Тебе не надо было их
пускать.
- Да я и не пускал.
- Помилуй, кто же их пустил? Они всегда стояли.
- Я тебе говорю, что я их не пускал.
- Ты, верно, их толкнул или покачнул неосторожно. Они стояли без
четырех минут двенадцать, прошли несколько минут и начали бить, пока сошел
завод. Я сама не менее тебя встревожилась, хотя я еще и не ложилась спать.
- А я ведь, представь ты, спал и очень крепко спал, и вдруг здесь этот
шум и... кто-то... словно бросился в окно... я вспрыгнул и вижу...
портфель... где он?
- Он вот у тебя, у ног.
- Да вот... - и он нагнулся к портфелю.
Лариса быстро отвернулась и, подойдя к камину, на котором стояли часы,
начала поправлять их, а затем задула свечу и, переходя без огня в переднюю,
остановилась у того окна, у которого незадолго пред тем стоял Висленев.
- Чего ты смотришь? - спросил он, выходя вслед за сестрой.
- Смотрю, нет ли кого на дворе.
- Ну и что же: нет никого?
- Нет, я вижу, кто-то прошел.
- Кто прошел? Кто?
- Это, верно, жандарм.
- Что? жандарм! Зачем жандарм? - И Висленев подвинулся за сестрину
спину.
- Здесь это часто... К Ивану Демьянычу депеша или бумага, и больше
ничего.
- А, ну так будем спать!
Лариса не подала брату руки, но молча подставила ему лоб, который был
холоден, как кусок свинца.
Висленев ушел к себе, заперся со всех сторон и, опуская штору в окне,
подумал: "Ну, черт возьми совсем! Хорошо, что это еще так кончилось!
Конечно, там мой нож за окном... Но, впрочем, кто же знает, что это мой
нож?.. Да и если я не буду спать, то я на заре пойду и отыщу его..."
И с этим он не заметил, как уснул. Лариса между тем, войдя в свою
комнату, снова заперлась на ключ и, став на средине комнаты, окаменела.
- Боже! Боже мой! - прошептала она, приходя чрез несколько времени в
себя, - да неужто же мои глаза... Неужто он!
И она покрылась яркою краской багрового румянца и перешла из спальни в
столовую. Здесь она села у окна и, спрятавшись за косяком, решилась не
спать, пока настанет день и проснется Синтянина.
Ждать приходилось недолго, на дворе уже заметно серело, и у сосе