в ней направления нет... а вправду, черт
возьми, и нужно ли женщинам направление? Правила, я думаю, нужнее. Это так и
было: прежде ценили в женщинах хорошие правила, а нынче направление... мне,
по правде сказать, в этом случае старина гораздо больше нравится. Правила,
это нечто твердое, верное, само себя берегущее и само за себя ответствующее,
а направление... это: день мой - век мой. Это все колеблется, переменяется и
"мятется, и в своих перебиваниях, и в своих задачах. И что такое это наше
направлениях? - Кто мы и что мы? Мы лезем не на свои места, не пренебрегаем
властью, хлопочем о деньгах и полагаем, что когда заберем в руки и деньги, и
власть, тогда сделаем и "общее дело"... но ведь это все вздор, все это
лукавство, никак не более, на самом же деле теперь о себе хлопочет каждый...
Горданов служил в Польше, а разве он любит Россию? Он потом учредил кассу
ссуд на чужое имя, и драл и с живого и с мертвого, говоря, что это нужно для
"общего дела", но разве какое-нибудь общее дело видало его деньги? Он давал
мне взаймы... но разве мое нынешнее положение при нем не то же самое, что
положение немца, которого Блонден носил за плечами, ходя по канату? Я должен
сидеть у него на закорках, потому что я должен... Прегадкий каламбур! Но мой
Блонден рано или поздно полетит вниз головой... он не сдобрует, этот
чудотворец, заживо творящий чудеса, и я с ним вместе сломаю себе шею... я
это знаю, я это чувствую и предвижу. Здесь, в родительском доме, мне это
ясно, до боли в глазах... мне словно кто-то шепчет здесь: "Кинь, брось его и
оглянись назад.... А назади?.."
Ему в это мгновение показалось, что позади его кто-то дышит. Висленев
быстро восклонился от окна и глянул назад. По полу, через всю переднюю,
лежала чуть заметная полоса слабого света поползла через открытую дверь в
темный кабинет и здесь терялась во тьме.
"Луна за облаком, откуда бы мог быть этот свет?" - подумал Висленев,
тихо вышел в переднюю и вздрогнул.
Высокий фасад большого дома, занимаемого семейством Синтянина, был весь
темен, но в одном окне стояла легкая, почти воздушная белая фигура, с лицом,
ярко освещенным двумя свечами, которые горели у ней в обеих руках.
Это не была Александра Ивановна, это легкая, эфирная, полудетская
фигура в белом, но не в белом платье обыкновенного покроя, а в чем-то вроде
ряски монастырской белицы. Стоячий воротничок обхватывает тонкую, слабую
шейку, детский стан словно повит пеленой, и широкие рукава до локтей
открывают тонкие руки, озаренные трепетным светом горящих свеч. С головы на
плечи вьются светлые русые кудри, и два черные острые глаза глядят точно не
видя, а уста шевелятся.
"И что она делает, стоя со свечами у окна? - размышлял Висленев. - И
главное, кто это такой: ребенок, женщина или, пожалуй, привидение... дух!..
Как это смешно! Кто ты? Мой ангел ли спаситель иль темный демон искуситель?
А вот и темно... Как странно у нее погас огонь! Я не видал, чтоб она задула
свечи, а она точно сама с ними исчезла... Что это за явление такое? Завтра
первым делом спрошу, что это за фея у них мерцает в ночи? Не призываюсь ли я
вправду к покаянию? О, да, о, да, какая разница, если б я приехал сюда один,
именно для одной сестры, или теперь?.. Мне тяжело здесь с демоном, на
которого я возложил мои надежды. Сколько раз я думал прийти сюда как блудный
сын, покаяться и жить как все они, их тихою, простою жиз
возьми, и нужно ли женщинам направление? Правила, я думаю, нужнее. Это так и
было: прежде ценили в женщинах хорошие правила, а нынче направление... мне,
по правде сказать, в этом случае старина гораздо больше нравится. Правила,
это нечто твердое, верное, само себя берегущее и само за себя ответствующее,
а направление... это: день мой - век мой. Это все колеблется, переменяется и
"мятется, и в своих перебиваниях, и в своих задачах. И что такое это наше
направлениях? - Кто мы и что мы? Мы лезем не на свои места, не пренебрегаем
властью, хлопочем о деньгах и полагаем, что когда заберем в руки и деньги, и
власть, тогда сделаем и "общее дело"... но ведь это все вздор, все это
лукавство, никак не более, на самом же деле теперь о себе хлопочет каждый...
Горданов служил в Польше, а разве он любит Россию? Он потом учредил кассу
ссуд на чужое имя, и драл и с живого и с мертвого, говоря, что это нужно для
"общего дела", но разве какое-нибудь общее дело видало его деньги? Он давал
мне взаймы... но разве мое нынешнее положение при нем не то же самое, что
положение немца, которого Блонден носил за плечами, ходя по канату? Я должен
сидеть у него на закорках, потому что я должен... Прегадкий каламбур! Но мой
Блонден рано или поздно полетит вниз головой... он не сдобрует, этот
чудотворец, заживо творящий чудеса, и я с ним вместе сломаю себе шею... я
это знаю, я это чувствую и предвижу. Здесь, в родительском доме, мне это
ясно, до боли в глазах... мне словно кто-то шепчет здесь: "Кинь, брось его и
оглянись назад.... А назади?.."
Ему в это мгновение показалось, что позади его кто-то дышит. Висленев
быстро восклонился от окна и глянул назад. По полу, через всю переднюю,
лежала чуть заметная полоса слабого света поползла через открытую дверь в
темный кабинет и здесь терялась во тьме.
"Луна за облаком, откуда бы мог быть этот свет?" - подумал Висленев,
тихо вышел в переднюю и вздрогнул.
Высокий фасад большого дома, занимаемого семейством Синтянина, был весь
темен, но в одном окне стояла легкая, почти воздушная белая фигура, с лицом,
ярко освещенным двумя свечами, которые горели у ней в обеих руках.
Это не была Александра Ивановна, это легкая, эфирная, полудетская
фигура в белом, но не в белом платье обыкновенного покроя, а в чем-то вроде
ряски монастырской белицы. Стоячий воротничок обхватывает тонкую, слабую
шейку, детский стан словно повит пеленой, и широкие рукава до локтей
открывают тонкие руки, озаренные трепетным светом горящих свеч. С головы на
плечи вьются светлые русые кудри, и два черные острые глаза глядят точно не
видя, а уста шевелятся.
"И что она делает, стоя со свечами у окна? - размышлял Висленев. - И
главное, кто это такой: ребенок, женщина или, пожалуй, привидение... дух!..
Как это смешно! Кто ты? Мой ангел ли спаситель иль темный демон искуситель?
А вот и темно... Как странно у нее погас огонь! Я не видал, чтоб она задула
свечи, а она точно сама с ними исчезла... Что это за явление такое? Завтра
первым делом спрошу, что это за фея у них мерцает в ночи? Не призываюсь ли я
вправду к покаянию? О, да, о, да, какая разница, если б я приехал сюда один,
именно для одной сестры, или теперь?.. Мне тяжело здесь с демоном, на
которого я возложил мои надежды. Сколько раз я думал прийти сюда как блудный
сын, покаяться и жить как все они, их тихою, простою жиз