нью... Нет, все не
хочется смириться, и надежда все лжет своим лепетом, да и нельзя: в наш век
отсылают к самопомощи... Сам себе, говорят, помогай, то есть то же, что
кради, что ли, если не за что взяться? Вот от этого и мошенников стало очень
много. Фу, Господи, откуда и зачем опять является в окне это белое
привидение! Что это?.. Обе руки накрест и свечи у ушей взмахнула... Нет
ее... и холод возле сердца... Ну, однако, мои нервы с дороги воюют. Давно
пора спать. Нечего думать о мистериях блудного сына, теперь уж настала пора
ставить балет Два вора... Что?.. - и он вдруг вздрогнул при последнем слове
и повторил в уме: "балет Два вора". - Ужасно!.. А вон окно-то в сад открыто
о ею пору... Какая неосторожность! Сад кончается неогороженным обрывом над
рекой... Вору ничего почти не стоит забраться в сад и... украсть портфель. -
Висленев перешел назад в свой кабинет и остановился. - Так ничего невозможно
сделать с такою нерешительностью... - соображал он, - "оттого мне никогда и
не удавалось быть честным, что я всегда хотел быть честнее, чем следует, я
всегда упускал хорошие случаи, а за дрянные брался... Горданов бы не
раздумывал на моем месте обревизовать этот портфель, тем более, что сюда в
окна, например, очень легко мог влезть вор, взять из портфеля ценные
бумаги... а портфель... бросить разрезанный в саду... Отчего я не могу этого
сделать? Низко?.. Перед кем? Кто может это узнать... Гораздо хуже: я хотел
звать слесаря. Слесарь свидетель... Но самого себя стыдно. Сердце бьется! Но
я ведь и не хочу ничего взять себе, это будет только хитрость, чтобы знать:
есть у Горданова средства повести какие-то блестящие дела или все это вздор?
Конечно, конечно; это простительно, даже это нравственно - разоблачать такое
темное мошенничество! Иначе никогда на волю не выберешься... Где нож? Куда я
его бросил! - шептал он, дрожа и блуждая взором по темной комнате. - Фу, как
темно! Он, кажется, упал под кровать..."
Висленев начал шарить впотьмах руками по полу, но ножа не было.
- Какая глупость! Где спички?
Он начал осторожно шарить по столу, ища спичек, но и спичек тоже не
было.
- Все не то, все попадается портфель... Вот, кажется, и спички...
Нет!..
Однако же какая глупость... с кем это я говорю и дрожу... Где же
спички?.. У сестры все так в порядке и нет спичек... Что?.. С какой стати я
сказал: "у сестры..." Да, это правда, я у сестры, и на столе нет спичек...
Это оттого, что они, верно, у кровати.
Он, чуть касаясь ногами пола, пошел к кровати: здесь было еще темнее.
Опять надо было искать на ощупь, но Висленев, проводя руками по
маленькому столику, вдруг неожиданно свалил на пол колокольчик, и с этим
быстро бросился обутый и в панталонах в постель и закрылся с головой
одеялом.
Его обливал пот и в то же время била лихорадка, в голове все путалось и
плясало, сдавалось, что по комнате кто-то тихо ходит, стараясь не разбудить
его.
- Не лучше ли дать знать, что я не крепко сплю и близок к пробуждению?
- подумал Иосаф Платонович и притворно вздохнул сонным вздохом и,
потянувшись, совлек с головы одеяло.
В жаркое лицо ему пахнула свежая струя, но в комнате было все тихо.
"Сестра притихла; или она вышла", - подумал он и ворохнулся посмелее.
Конец спустившегося одеяла задел за лежавший на полу колокольчик, и тот,
медленно дребезжа о края языч
хочется смириться, и надежда все лжет своим лепетом, да и нельзя: в наш век
отсылают к самопомощи... Сам себе, говорят, помогай, то есть то же, что
кради, что ли, если не за что взяться? Вот от этого и мошенников стало очень
много. Фу, Господи, откуда и зачем опять является в окне это белое
привидение! Что это?.. Обе руки накрест и свечи у ушей взмахнула... Нет
ее... и холод возле сердца... Ну, однако, мои нервы с дороги воюют. Давно
пора спать. Нечего думать о мистериях блудного сына, теперь уж настала пора
ставить балет Два вора... Что?.. - и он вдруг вздрогнул при последнем слове
и повторил в уме: "балет Два вора". - Ужасно!.. А вон окно-то в сад открыто
о ею пору... Какая неосторожность! Сад кончается неогороженным обрывом над
рекой... Вору ничего почти не стоит забраться в сад и... украсть портфель. -
Висленев перешел назад в свой кабинет и остановился. - Так ничего невозможно
сделать с такою нерешительностью... - соображал он, - "оттого мне никогда и
не удавалось быть честным, что я всегда хотел быть честнее, чем следует, я
всегда упускал хорошие случаи, а за дрянные брался... Горданов бы не
раздумывал на моем месте обревизовать этот портфель, тем более, что сюда в
окна, например, очень легко мог влезть вор, взять из портфеля ценные
бумаги... а портфель... бросить разрезанный в саду... Отчего я не могу этого
сделать? Низко?.. Перед кем? Кто может это узнать... Гораздо хуже: я хотел
звать слесаря. Слесарь свидетель... Но самого себя стыдно. Сердце бьется! Но
я ведь и не хочу ничего взять себе, это будет только хитрость, чтобы знать:
есть у Горданова средства повести какие-то блестящие дела или все это вздор?
Конечно, конечно; это простительно, даже это нравственно - разоблачать такое
темное мошенничество! Иначе никогда на волю не выберешься... Где нож? Куда я
его бросил! - шептал он, дрожа и блуждая взором по темной комнате. - Фу, как
темно! Он, кажется, упал под кровать..."
Висленев начал шарить впотьмах руками по полу, но ножа не было.
- Какая глупость! Где спички?
Он начал осторожно шарить по столу, ища спичек, но и спичек тоже не
было.
- Все не то, все попадается портфель... Вот, кажется, и спички...
Нет!..
Однако же какая глупость... с кем это я говорю и дрожу... Где же
спички?.. У сестры все так в порядке и нет спичек... Что?.. С какой стати я
сказал: "у сестры..." Да, это правда, я у сестры, и на столе нет спичек...
Это оттого, что они, верно, у кровати.
Он, чуть касаясь ногами пола, пошел к кровати: здесь было еще темнее.
Опять надо было искать на ощупь, но Висленев, проводя руками по
маленькому столику, вдруг неожиданно свалил на пол колокольчик, и с этим
быстро бросился обутый и в панталонах в постель и закрылся с головой
одеялом.
Его обливал пот и в то же время била лихорадка, в голове все путалось и
плясало, сдавалось, что по комнате кто-то тихо ходит, стараясь не разбудить
его.
- Не лучше ли дать знать, что я не крепко сплю и близок к пробуждению?
- подумал Иосаф Платонович и притворно вздохнул сонным вздохом и,
потянувшись, совлек с головы одеяло.
В жаркое лицо ему пахнула свежая струя, но в комнате было все тихо.
"Сестра притихла; или она вышла", - подумал он и ворохнулся посмелее.
Конец спустившегося одеяла задел за лежавший на полу колокольчик, и тот,
медленно дребезжа о края языч