у и постучал в двери
сестриной спальни.
- Что тебе нужно, Жозеф? - отозвалась Лариса.
- К тебе, Лара, ходит какой-нибудь слесарь?
- Да, когда нужно, у Синтяниных есть слесарь солдат, - отвечала сквозь
двери Лариса.
- Пошли за ним, пожалуйста, завтра он мне нужен.
- Хорошо. А кстати, Жозеф, ты завтра делаешь кому-нибудь визиты?
- Кому же, Лара?
- Бодростиной, например?
- Бодростиной! Зачем?
- Мы же с ней в родстве: она двоюродная сестра твоей жены, и она у меня
бывает.
- Да, милый друг, мы с ней в родстве, но не в согласии, - проговорил,
уходя, брат. - Прощай, Ларушка.
- Спокойной ночи, брат.
"Да, да, да, - мысленно проговорил себе Иосаф Платонович, остановившись
на минуту пред темными стеклами балконной двери. - Да, и Бодростина, и
Горданов, это все свойственники... Свойство и дружество!.. Нет, друзья и
вправду, видно, хуже врагов. Ну, да еще посмотрим, кто кого? Старые охотники
говорят, что в отчаянную минуту и заяц кусается, а я хоть и загнан, но еще
не заяц".
Глава восьмая
Из балета "Два вора"
Покойная ночь, которую все пожелали Висленеву, была неспокойная.
Простясь с сестрой и возвратясь в свой кабинет, он заперся на ключ и начал
быстро ходить взад и вперед. Думы его летели одна за другою толпами, словно
он куда-то несся и обгонял кого-то на ретивой тройке, ему, очевидно, было
сильно не по себе: его точил незримый червь, от которого нельзя уйти, как от
самого себя.
- Весь я истормошился и изнемог, - говорил он себе. - Здесь как будто
легче немного, в отцовском доме, но надолго ли?.. Надолго ли они не будут
знать, что я из себя сделал?.. Кто я и что я?.. Надо, надо спасаться! Дни
ужасно быстро бегут, сбежали безвестно куда целые годы, перевалило за
полдень, а я еще не доиграл ни одной... нет, нужна решимость... квит или
двойной куш!
Висленев нетерпеливо сбросил пиджак и жилетку и уже хотел совсем
раздеваться, но вместо того только завел руку за расстегнутый ворот рубашки
и до до крови сжал себе ногтями кожу около сердца. Через несколько секунд он
ослабил руку, подошел в раздумье к столу, взял перочинный ножик, открыл его
и приставил к крышке портфеля.
"Раз - и все кончено, и все объяснится", - пробежало в его уме. - Но
если тут действительно есть такие деньги? Если... Горданов не лгал, а
говорил правду? Откуда он мог взять такие ценные бумаги? Это ложь... но,
однако, какое же я имею право в нем сомневаться? Ведь во всех случаях до сих
пор он меня выручал, а я его... и что же я выиграю оттого, если
удостоверюсь, что он меня обманывает и хочет обмануть других? Я ничего не
выигрываю. А если он действительно владеет верным средством выпутаться сам и
меня выпутать, то я, обличив пред ним свое неверие, последним поклоном всю
обедню себе испорчу. Нет!
Он быстрым движением бросил далеко от себя нож, задул свечи и,
распахнув окно в сад, свесился туда по грудь и стал вдыхать свежий ночной
воздух.
Ночь была тихая и теплая, по небу шли грядками слоистые облака и
заслоняли луну. Дождь, не разошедшийся с вечера, не расходился вовсе. На
усыпанной дорожке против окна Ларисиной комнаты лежали три полосы слабого
света, пробивавшегося сквозь опущенные шторы.
"Сестра не спит еще, - подумал Висленев. - Бедняжка!.. Славная она,
кажется, девушка... только никакого
сестриной спальни.
- Что тебе нужно, Жозеф? - отозвалась Лариса.
- К тебе, Лара, ходит какой-нибудь слесарь?
- Да, когда нужно, у Синтяниных есть слесарь солдат, - отвечала сквозь
двери Лариса.
- Пошли за ним, пожалуйста, завтра он мне нужен.
- Хорошо. А кстати, Жозеф, ты завтра делаешь кому-нибудь визиты?
- Кому же, Лара?
- Бодростиной, например?
- Бодростиной! Зачем?
- Мы же с ней в родстве: она двоюродная сестра твоей жены, и она у меня
бывает.
- Да, милый друг, мы с ней в родстве, но не в согласии, - проговорил,
уходя, брат. - Прощай, Ларушка.
- Спокойной ночи, брат.
"Да, да, да, - мысленно проговорил себе Иосаф Платонович, остановившись
на минуту пред темными стеклами балконной двери. - Да, и Бодростина, и
Горданов, это все свойственники... Свойство и дружество!.. Нет, друзья и
вправду, видно, хуже врагов. Ну, да еще посмотрим, кто кого? Старые охотники
говорят, что в отчаянную минуту и заяц кусается, а я хоть и загнан, но еще
не заяц".
Глава восьмая
Из балета "Два вора"
Покойная ночь, которую все пожелали Висленеву, была неспокойная.
Простясь с сестрой и возвратясь в свой кабинет, он заперся на ключ и начал
быстро ходить взад и вперед. Думы его летели одна за другою толпами, словно
он куда-то несся и обгонял кого-то на ретивой тройке, ему, очевидно, было
сильно не по себе: его точил незримый червь, от которого нельзя уйти, как от
самого себя.
- Весь я истормошился и изнемог, - говорил он себе. - Здесь как будто
легче немного, в отцовском доме, но надолго ли?.. Надолго ли они не будут
знать, что я из себя сделал?.. Кто я и что я?.. Надо, надо спасаться! Дни
ужасно быстро бегут, сбежали безвестно куда целые годы, перевалило за
полдень, а я еще не доиграл ни одной... нет, нужна решимость... квит или
двойной куш!
Висленев нетерпеливо сбросил пиджак и жилетку и уже хотел совсем
раздеваться, но вместо того только завел руку за расстегнутый ворот рубашки
и до до крови сжал себе ногтями кожу около сердца. Через несколько секунд он
ослабил руку, подошел в раздумье к столу, взял перочинный ножик, открыл его
и приставил к крышке портфеля.
"Раз - и все кончено, и все объяснится", - пробежало в его уме. - Но
если тут действительно есть такие деньги? Если... Горданов не лгал, а
говорил правду? Откуда он мог взять такие ценные бумаги? Это ложь... но,
однако, какое же я имею право в нем сомневаться? Ведь во всех случаях до сих
пор он меня выручал, а я его... и что же я выиграю оттого, если
удостоверюсь, что он меня обманывает и хочет обмануть других? Я ничего не
выигрываю. А если он действительно владеет верным средством выпутаться сам и
меня выпутать, то я, обличив пред ним свое неверие, последним поклоном всю
обедню себе испорчу. Нет!
Он быстрым движением бросил далеко от себя нож, задул свечи и,
распахнув окно в сад, свесился туда по грудь и стал вдыхать свежий ночной
воздух.
Ночь была тихая и теплая, по небу шли грядками слоистые облака и
заслоняли луну. Дождь, не разошедшийся с вечера, не расходился вовсе. На
усыпанной дорожке против окна Ларисиной комнаты лежали три полосы слабого
света, пробивавшегося сквозь опущенные шторы.
"Сестра не спит еще, - подумал Висленев. - Бедняжка!.. Славная она,
кажется, девушка... только никакого