бегать.
- А ваше мнение, Филетер Иванович, о новом госте какое?
- Пока не вложу перста моего - ничего не знаю.
- Вы неисправимы, - промолвила генеральша и добавила: - Я рада бы с
вами много говорить, да Вера нездорова; но одно вам скажу: по-моему, этот
Горданов точно рефлектор, он все отражал и все соединял в фокусе, но что же
он нам сказал?
- А ничего! - ответил Форов. - С пытливых дам и этого довольно.
- Ну, прощайте, - произнесла генеральша и, кивнув всем головою, пошла
на крыльцо.
Форов втроем с женою и Подозеровым вышли за калитку и пошли по
пустынной улице озаренного луной и спящего города.
Иосаф Платонович, выпроводив гостей, счел было-нужным поговорить с
сестрой по сердцу и усадил ее в гостиной на диване, но, перекинувшись двумя-
тремя фразами, почувствовал нежелание говорить и ударил отбой.
- Ну и слава Богу, что у тебя все хорошо, - сказал он. - Ты сколько же
берешь нынче в год за дом с Синтяниных?
- Столько же, как и прежде, Жозеф.
- То есть, что же именно? Я ведь уже все это позабыл, сколько за все
платилось.
- Они мне платят шестьсот рублей.
- Фуй, фуй, как дешево! Квартиры повсеместно ужасно вздорожали.
- Да? я, право, этого не знаю, Жозеф.
- Как же, Ларушка. По крайней мере у нас в Петербурге все стало черт
знает как дорого. Ты напрасно не обратишь на это внимания.
- Но что же мне до этого?
- Как что тебе до этого, моя милая? Их превосходительства могли бы тебе
теперь и подороже...
- Ах, полно, Бога ради, цена, которую они платят, мне ровесница.
Синтянин, с тех пор как выехали Гриневичи, платит за этот дом шестьсот
рублей, не я же стану набавлять на них... С какой стати?
- Как с какой стати? Все дорожает, а деньги дешевеют. Матушка наша, я
помню, платила кухарке два рубля серебром в месяц, а мы теперь сколько
платим?
- Пять.
- Ну вот, здравствуй, пожалуйста! Платишь за все втрое, а берешь то же
самое, что и сто лет тому назад брала. Это невозможно. Я даже удивляюсь, как
им самим это не совестно жить на старую цену, и если они этого не понимают,
то я дам им это почувствовать.
- Нет, я прошу тебя, Жозеф, этого не делать! Во-первых, Синтянины
небогаты, а во-вторых, у нас квартиры втрое и не вздорожали, в-третьих же, я
дорожу Синтяниными, как хорошими постояльцами, и дружна с Alexandrine.
- Да; "дружба это ты!" когда нам это выгодно, - перебил, махнув рукой,
Висленев.
- А в-четвертых... - проговорила и замялась на слове Лариса.
- В-четвертых, это не мое дело. Я с тобой согласен, часть свою я тебе
уступил, и дом вполне твоя собственность, но ведь тебе же надо на что-нибудь
и жить.
- Я и живу.
- Да, ты живешь мастерски, живешь чисто и прекрасно, - продолжал он, -
но все-таки... быть посвободнее в гроше никогда не мешает. Конечно, я пред
тобою много виноват...
- Ты виноват? Чем это? я не знаю.
- Ну, помнишь, ведь я обещал тебе, что я буду помогать, и даже
определил тебе триста рублей в год, но мне, дружочек Лара, так не везетд, -
добавил он, сжимая руку сестре, - мне так не везет, что даже одурь подчас
взять готова! Тяжко наше переходное время! То принципы не идут в согласие с
выгодами, то... ах, да уж лучше и не поднимать этого! Вообще тяжело человеку
в наше переходное время.
- Вообще ты напоминаешь мне о том, Жозеф, о чем я давно позабыла.
-
- А ваше мнение, Филетер Иванович, о новом госте какое?
- Пока не вложу перста моего - ничего не знаю.
- Вы неисправимы, - промолвила генеральша и добавила: - Я рада бы с
вами много говорить, да Вера нездорова; но одно вам скажу: по-моему, этот
Горданов точно рефлектор, он все отражал и все соединял в фокусе, но что же
он нам сказал?
- А ничего! - ответил Форов. - С пытливых дам и этого довольно.
- Ну, прощайте, - произнесла генеральша и, кивнув всем головою, пошла
на крыльцо.
Форов втроем с женою и Подозеровым вышли за калитку и пошли по
пустынной улице озаренного луной и спящего города.
Иосаф Платонович, выпроводив гостей, счел было-нужным поговорить с
сестрой по сердцу и усадил ее в гостиной на диване, но, перекинувшись двумя-
тремя фразами, почувствовал нежелание говорить и ударил отбой.
- Ну и слава Богу, что у тебя все хорошо, - сказал он. - Ты сколько же
берешь нынче в год за дом с Синтяниных?
- Столько же, как и прежде, Жозеф.
- То есть, что же именно? Я ведь уже все это позабыл, сколько за все
платилось.
- Они мне платят шестьсот рублей.
- Фуй, фуй, как дешево! Квартиры повсеместно ужасно вздорожали.
- Да? я, право, этого не знаю, Жозеф.
- Как же, Ларушка. По крайней мере у нас в Петербурге все стало черт
знает как дорого. Ты напрасно не обратишь на это внимания.
- Но что же мне до этого?
- Как что тебе до этого, моя милая? Их превосходительства могли бы тебе
теперь и подороже...
- Ах, полно, Бога ради, цена, которую они платят, мне ровесница.
Синтянин, с тех пор как выехали Гриневичи, платит за этот дом шестьсот
рублей, не я же стану набавлять на них... С какой стати?
- Как с какой стати? Все дорожает, а деньги дешевеют. Матушка наша, я
помню, платила кухарке два рубля серебром в месяц, а мы теперь сколько
платим?
- Пять.
- Ну вот, здравствуй, пожалуйста! Платишь за все втрое, а берешь то же
самое, что и сто лет тому назад брала. Это невозможно. Я даже удивляюсь, как
им самим это не совестно жить на старую цену, и если они этого не понимают,
то я дам им это почувствовать.
- Нет, я прошу тебя, Жозеф, этого не делать! Во-первых, Синтянины
небогаты, а во-вторых, у нас квартиры втрое и не вздорожали, в-третьих же, я
дорожу Синтяниными, как хорошими постояльцами, и дружна с Alexandrine.
- Да; "дружба это ты!" когда нам это выгодно, - перебил, махнув рукой,
Висленев.
- А в-четвертых... - проговорила и замялась на слове Лариса.
- В-четвертых, это не мое дело. Я с тобой согласен, часть свою я тебе
уступил, и дом вполне твоя собственность, но ведь тебе же надо на что-нибудь
и жить.
- Я и живу.
- Да, ты живешь мастерски, живешь чисто и прекрасно, - продолжал он, -
но все-таки... быть посвободнее в гроше никогда не мешает. Конечно, я пред
тобою много виноват...
- Ты виноват? Чем это? я не знаю.
- Ну, помнишь, ведь я обещал тебе, что я буду помогать, и даже
определил тебе триста рублей в год, но мне, дружочек Лара, так не везетд, -
добавил он, сжимая руку сестре, - мне так не везет, что даже одурь подчас
взять готова! Тяжко наше переходное время! То принципы не идут в согласие с
выгодами, то... ах, да уж лучше и не поднимать этого! Вообще тяжело человеку
в наше переходное время.
- Вообще ты напоминаешь мне о том, Жозеф, о чем я давно позабыла.
-