ращается.
- Какой вздор!
- Не смей, Иосафушка, закона называть вздором.
- И неужто ты думаешь, что я когда-нибудь прибегнул бы к такому
средству?
- Ни за что не думаю.
- Очень тебе благодарен хоть за это. Я нимало не сожалею о том, что я
отдал сестре, но только я охотно сбежал бы со света от всех моих дел.
- Да куда, странничек, бежать-то? Это очень замысловатая штучка! в поле
холодно, в лесу голодно. Нет, милое дитя мое Иосаф Платоныч, не надо от
людей отбиваться, а надо к людям прибиваться. Денежка, мой друг, труд любит,
а мы с тобой себе-то хотя давай не будем лгать: мы, когда надо было учиться,
свистели; когда пора была грош на маленьком месте иметь, сами разными силами
начальствовали; а вот лето-то все пропевши к осени-то и жутко становится.
- Ах, жутко, Поль, жутко!
- То-то и есть, но нечего же и головы вешать. С азбуки нам уже начинать
поздно, служба только на кусок хлеба дает, а люди на наших глазах миллионы
составляют; и дураков, надо уповать, еще и на наш век хватит. Бабы-то наши
вон раньше нас за ум взялись, и посмотри-ко ты, например, теперь на
Бодростину... Та ли это Бодростина, что была Глаша Акатова, которая, в дни
нашей глупости, с нами ради принципа питалась снятым молоком? Нет! это не
та!
- И как она в свою роль вошла! говорят, совсем природная дюшесса,
герцогиня.
- Да и удивляться нечего; а почему? А потому что есть царь в голове.
Чего ей не быть дюшессой? Она всем сумела бы быть. Вот это-то и надо иметь в
уме таким людям, как мы с тобой, которые ворчали, что делать состояние будто
бы "противно природе". Кто идет в лес по малину спустя время, тому одно
средство: встретил кого с кузовом и отсыпь себе в кузовок.
- А что если бы твои эти слова слышал бы кто-нибудь посторонний? -
спросил, щуря глаза и раскачивая ногою, Висленев.
- Что же: сказал бы, что я подлец?
- Наверно.
- И наверно соврал бы; потому что сам точно так же, подлец, думает. Ты
хочешь быть добр и честен?
- Конечно.
- Так будь же прежде богат, чтобы было из чего добрить и щедрить, а для
этого... пересыпай, любезный, в свой кузов из кузова тех, от кого, как от
козла, ни шерсти, ни молока. А что скажут?.. Мы с тобой, почтенный коллега,
сбившись с толку в столицах, приехали сюда дела свои пристраивать, а не
нервничать, и ты, пожалуйста, здесь все свои замашки брось и не хандри, и
тоже не поучай, понимаешь... соглашайся. Время, когда из Петербурга можно
было наезжать в провинции с тем, чтобы здесь пропагандировать да развивать
свои теории, прошло безвозвратно. Вы, господа "передовые", трунили, что в
России железных дорог мало, а железные дороги вам первая помеха; они
наделали, что Питер совсем перестает быть оракулом, и теперь, приехав сюда
из Петербурга, надо устремлять силы не на то, чтобы кого-нибудь развивать, а
на то, чтобы кого-нибудь... обирать. Это одно еще пока ново и не заезжено.
Висленев молчал.
- Но только вот что худо, - продолжал Горданов, - когда вы там в
Петербурге считали себя разных дел мастерами и посылали сюда разных своих
подмастерьев, вы сами позабывали провинцию, а она ведь иной раз похитрей
Петербурга, и ты этого, пожалуйста, не забывай. В Петербурге можно, целый
век ничего умного не сделавши, слыть за умника, а здесь... здесь тебя всего
разберут, кожу на тебе на живом выворотят и не поймут...
- Какой вздор!
- Не смей, Иосафушка, закона называть вздором.
- И неужто ты думаешь, что я когда-нибудь прибегнул бы к такому
средству?
- Ни за что не думаю.
- Очень тебе благодарен хоть за это. Я нимало не сожалею о том, что я
отдал сестре, но только я охотно сбежал бы со света от всех моих дел.
- Да куда, странничек, бежать-то? Это очень замысловатая штучка! в поле
холодно, в лесу голодно. Нет, милое дитя мое Иосаф Платоныч, не надо от
людей отбиваться, а надо к людям прибиваться. Денежка, мой друг, труд любит,
а мы с тобой себе-то хотя давай не будем лгать: мы, когда надо было учиться,
свистели; когда пора была грош на маленьком месте иметь, сами разными силами
начальствовали; а вот лето-то все пропевши к осени-то и жутко становится.
- Ах, жутко, Поль, жутко!
- То-то и есть, но нечего же и головы вешать. С азбуки нам уже начинать
поздно, служба только на кусок хлеба дает, а люди на наших глазах миллионы
составляют; и дураков, надо уповать, еще и на наш век хватит. Бабы-то наши
вон раньше нас за ум взялись, и посмотри-ко ты, например, теперь на
Бодростину... Та ли это Бодростина, что была Глаша Акатова, которая, в дни
нашей глупости, с нами ради принципа питалась снятым молоком? Нет! это не
та!
- И как она в свою роль вошла! говорят, совсем природная дюшесса,
герцогиня.
- Да и удивляться нечего; а почему? А потому что есть царь в голове.
Чего ей не быть дюшессой? Она всем сумела бы быть. Вот это-то и надо иметь в
уме таким людям, как мы с тобой, которые ворчали, что делать состояние будто
бы "противно природе". Кто идет в лес по малину спустя время, тому одно
средство: встретил кого с кузовом и отсыпь себе в кузовок.
- А что если бы твои эти слова слышал бы кто-нибудь посторонний? -
спросил, щуря глаза и раскачивая ногою, Висленев.
- Что же: сказал бы, что я подлец?
- Наверно.
- И наверно соврал бы; потому что сам точно так же, подлец, думает. Ты
хочешь быть добр и честен?
- Конечно.
- Так будь же прежде богат, чтобы было из чего добрить и щедрить, а для
этого... пересыпай, любезный, в свой кузов из кузова тех, от кого, как от
козла, ни шерсти, ни молока. А что скажут?.. Мы с тобой, почтенный коллега,
сбившись с толку в столицах, приехали сюда дела свои пристраивать, а не
нервничать, и ты, пожалуйста, здесь все свои замашки брось и не хандри, и
тоже не поучай, понимаешь... соглашайся. Время, когда из Петербурга можно
было наезжать в провинции с тем, чтобы здесь пропагандировать да развивать
свои теории, прошло безвозвратно. Вы, господа "передовые", трунили, что в
России железных дорог мало, а железные дороги вам первая помеха; они
наделали, что Питер совсем перестает быть оракулом, и теперь, приехав сюда
из Петербурга, надо устремлять силы не на то, чтобы кого-нибудь развивать, а
на то, чтобы кого-нибудь... обирать. Это одно еще пока ново и не заезжено.
Висленев молчал.
- Но только вот что худо, - продолжал Горданов, - когда вы там в
Петербурге считали себя разных дел мастерами и посылали сюда разных своих
подмастерьев, вы сами позабывали провинцию, а она ведь иной раз похитрей
Петербурга, и ты этого, пожалуйста, не забывай. В Петербурге можно, целый
век ничего умного не сделавши, слыть за умника, а здесь... здесь тебя всего
разберут, кожу на тебе на живом выворотят и не поймут...