- И не забудь, что ведь нимало не преувеличиваю.
- Ну, а твоя, или ci-devant {Прежняя (фр.).} твоя генеральша...
коварная твоя изменница?
- Ну, та уж вид вальяжный имеет, но тоже, черт ее возьми, хороша о ею
пору.
- За что же ты ее черту-то предлагаешь? Расскажи же, как вы увиделись,
оба были смущены и долго молчали, а потом...
- И тени ничего подобного не было.
- Ну ты непременно, чай, пред ней балет протанцевал, дескать:
"ничтожество вам имя", а она тебе за это стречка по носу?
- Представь, что ведь в самом деле это было почти так.
- Ну, а она что же?
- Вообрази, что ни в одном глазу: шутит и смеется.
- В любви клянется и изменяет тут же шутя?
- Ну, этого я не сказал.
- Да этого и я не сказал; а это из Марты, что ли, - не помню. А ты за
которой же намерен прежде приударить?
Висленев взглянул на приятеля недоумевающим взглядом и переспросил:
- То есть как за которою?
- То есть за которою из двух?
- Позволь, однако, любезный друг, тебе заметить, что ведь одна из этих
двух, о которых ты говоришь, мне родная сестра!
- Тьфу, прости, пожалуйста, - отвечал Павел Николаевич: - ты меня с ума
сводишь всеми твоими рассказами о красоте, и я, растерявшись, горожу вздор.
Извини, пожалуйста: а уж эту последнюю глупость я ставлю на твой счет.
- Можешь ставить их на мой счет сколько угодно, а что касается до
ухаживанья, то нет, брат, я ни за кем: я, братец, тон держал, да, серьезный
тон. Там целое общество я застал: тетка, ее муж, чудак, антик, нигилист
чистой расы...
- Скажи, пожалуйста! а здесь и они еще водятся? Висленев посмотрел на
него пристально и спросил:
- А отчего же им не быть здесь? Железные дороги... Да ты постой... ведь
ты его должен знать.
- Откуда и почему я это должен?
- А помнишь, он с Бодростиным-то приезжал в Петербург, когда Бодростин
женился на Глафире? Такой... бурбон немножко!
- Hoc с красниной?
- Да, на нутро немножко принимает.
- Ну помню: как бишь его фамилия?
- Форов.
- Да, Форов, Форов, - меня всегда удивляла этимология этой фамилии. Ну,
а еще кто же там у твоей сестры?
- Один очень полезный нам человек.
- Нам? - удивился Горданов.
- Да; то есть тебе, самый влиятельный член по крестьянским делам, некто
Подозеров. Этого, я думаю, ты уж совсем живо помнишь?
- Подозеров?.. я его помню? Откуда и как: расскажи, сделай милость.
- Господи! Что ты за притворщик!
- Во-первых, ты знаешь, я все и всех позабываю. Рассказывай: что, как,
где и почему я знал его?
- Изволь: я только не хотел напоминать тебе неприятной истории: этот
Подозеров, когда все мы были на четвертом курсе, был распорядителем в
воскресной школе.
Горданов спокойно произнес вопросительным тоном:
- Да?
- Ну да, и... ты, конечно, помнишь все остальное?
- Ничего я не помню.
- История в Ефремовском трактире?
- И никакой такой истории не помню, - холодно отвечал Горданов,
прибирая волосок к волоску в своей бороде.
- Так я тебе ее напомню.
- Сделай милость.
- Мы зашли туда все вчетвером: ты, я, Подозеров и Форов, прямо с
бодростинской свадьбы, и ты хотел, чтобы был выпит тост за какое-то родимое
пятно на плече или под плечом Глафиры Васильевны.
- Ты, друг любезный, просто лжешь на меня; я не дурак и не могу
объявлять т