овек не особенно представительный: он не высок
ростом, плечист, но не толст, ему тридцать лет от роду и столько же и по
виду; у него правильный, тонкий нос; высокий, замечательно хорошо развитый
смелый лоб; черные глаза, большие, бархатные, совсем без блеска, очень
смышленые и смелые. Уста у него свежие, очерченные тонко и обрамленные
небольшими усами, сходящимися у углов губ с небольшою черною бородкой. Кисти
ослепительно белых рук его малы и находятся в некоторой дисгармонии с
крепкими и сильно развитыми мышцами верхней части. Говорит он голосом ровным
и спокойным, хотя левая щека его слегка подергивается не только при
противоречиях, но даже при малейшем обнаружении непонятливости со стороны
того, к кому относится его речь.
- Человек! как вас зовут? - спросил он своего нового слугу после того,
как выкупавшись и умывшись сел пред зеркалом.
- Ефим Федоров, ваше сиятельство, - отвечал ему лакей, униженно
сгибаясь пред ним.
- Во-первых, я вас совсем не спрашиваю, Федоров вы или Степанов, а
во-вторых, вы не смейте меня называть "вашим сиятельством". Слышите?
- Слушаю-с.
- Меня зовут Павел Николаевич.
- Слушаю-с, Павел Николаевич.
- Вы всех знаете здесь в городе?
- Как вам смею доложить... город большой.
- Вы знаете Бодростиных?
- Помилуйте-с, - отвечал, сконфузясь, лакей.
- Что это значит?
- Как же не знать-с: предводитель!
- Узнайте мне: Михаил Андреевич Бодростин здесь в городе или нет?
- Наверное вам смею доложить, что их здесь нет, - они вчера уехали в
деревню-с.
- В Рыбецкое?
- Так точно-с.
- Вы это наверно знаете?
- У нас здесь на дворе почтовая станция: вчера они изволили уехать на
почтовых.
- Все равно: узнайте мне, один он уехал или с женой?
- Супруга их, Глафира Васильевна, здесь-с. Они, не больше часу тому
назад, изволили проехать здесь в коляске.
Горданов лениво встал, подошел к столу, на котором был расставлен
щегольской письменный прибор, взял листок бумаги и написал: "Я здесь к твоим
услугам: сообщи, когда и где могу тебя видеть".
Запечатав это письмо, он положил его под обложку красиво переплетенной
маленькой книжечки, завернул ее в бумагу, снова запечатал и велел лакею
отнести Бодростиной. Затем, когда слуга исчез, Горданов сел перед зеркалом,
развернул свой бумажник, пересчитал деньги и, сморщив с неудовольствием лоб,
долго сидел, водя в раздумьи длинною ручкой черепаховой гребенки по чистому,
серебристому пробору своих волос.
В это время в дверь слегка постучали.
Горданов отбросил в сторону бумажник и, не поворачиваясь на стуле,
крикнул:
- Войдите!
Ему видно было в зеркало, что вошел Висленев.
- Фу, фу, фу, - заговорил Иосаф Платонович, бросая на один стул пальто,
на другой шляпу, на третий палку. - Ты уже совсем устроился?
- Как видишь, сижу на месте.
- В полном наряде и добром здоровье!
- Даже и в полном наряде, если белье, по-твоему, составляет для меня
полный наряд, - отвечал Горданов.
- Нет, в самом деле, я думал, что ты не разобрался.
- Рассказывай лучше, что ты застал там у себя и что твоя сестра?
- Сестра еще похорошела.
- То была хороша, а теперь еще похорошела?
- Красавица, брат, просто волшебная красавица!
- Наше место свято! Ты меня до крайности интересуешь похвалами ее
красоте.
ростом, плечист, но не толст, ему тридцать лет от роду и столько же и по
виду; у него правильный, тонкий нос; высокий, замечательно хорошо развитый
смелый лоб; черные глаза, большие, бархатные, совсем без блеска, очень
смышленые и смелые. Уста у него свежие, очерченные тонко и обрамленные
небольшими усами, сходящимися у углов губ с небольшою черною бородкой. Кисти
ослепительно белых рук его малы и находятся в некоторой дисгармонии с
крепкими и сильно развитыми мышцами верхней части. Говорит он голосом ровным
и спокойным, хотя левая щека его слегка подергивается не только при
противоречиях, но даже при малейшем обнаружении непонятливости со стороны
того, к кому относится его речь.
- Человек! как вас зовут? - спросил он своего нового слугу после того,
как выкупавшись и умывшись сел пред зеркалом.
- Ефим Федоров, ваше сиятельство, - отвечал ему лакей, униженно
сгибаясь пред ним.
- Во-первых, я вас совсем не спрашиваю, Федоров вы или Степанов, а
во-вторых, вы не смейте меня называть "вашим сиятельством". Слышите?
- Слушаю-с.
- Меня зовут Павел Николаевич.
- Слушаю-с, Павел Николаевич.
- Вы всех знаете здесь в городе?
- Как вам смею доложить... город большой.
- Вы знаете Бодростиных?
- Помилуйте-с, - отвечал, сконфузясь, лакей.
- Что это значит?
- Как же не знать-с: предводитель!
- Узнайте мне: Михаил Андреевич Бодростин здесь в городе или нет?
- Наверное вам смею доложить, что их здесь нет, - они вчера уехали в
деревню-с.
- В Рыбецкое?
- Так точно-с.
- Вы это наверно знаете?
- У нас здесь на дворе почтовая станция: вчера они изволили уехать на
почтовых.
- Все равно: узнайте мне, один он уехал или с женой?
- Супруга их, Глафира Васильевна, здесь-с. Они, не больше часу тому
назад, изволили проехать здесь в коляске.
Горданов лениво встал, подошел к столу, на котором был расставлен
щегольской письменный прибор, взял листок бумаги и написал: "Я здесь к твоим
услугам: сообщи, когда и где могу тебя видеть".
Запечатав это письмо, он положил его под обложку красиво переплетенной
маленькой книжечки, завернул ее в бумагу, снова запечатал и велел лакею
отнести Бодростиной. Затем, когда слуга исчез, Горданов сел перед зеркалом,
развернул свой бумажник, пересчитал деньги и, сморщив с неудовольствием лоб,
долго сидел, водя в раздумьи длинною ручкой черепаховой гребенки по чистому,
серебристому пробору своих волос.
В это время в дверь слегка постучали.
Горданов отбросил в сторону бумажник и, не поворачиваясь на стуле,
крикнул:
- Войдите!
Ему видно было в зеркало, что вошел Висленев.
- Фу, фу, фу, - заговорил Иосаф Платонович, бросая на один стул пальто,
на другой шляпу, на третий палку. - Ты уже совсем устроился?
- Как видишь, сижу на месте.
- В полном наряде и добром здоровье!
- Даже и в полном наряде, если белье, по-твоему, составляет для меня
полный наряд, - отвечал Горданов.
- Нет, в самом деле, я думал, что ты не разобрался.
- Рассказывай лучше, что ты застал там у себя и что твоя сестра?
- Сестра еще похорошела.
- То была хороша, а теперь еще похорошела?
- Красавица, брат, просто волшебная красавица!
- Наше место свято! Ты меня до крайности интересуешь похвалами ее
красоте.