здесь?
- Она очень умная и приятная женщина.
- Ну, мне она вовсе не приятная, - пробурчал Висленев, обтягивая
воротник рубашки.
- А неприятна, так и не надо, но только как бы она сама не заехала.
- Будет предосадно.
- И еще вот что, Жозеф: ты позвал вечером Синтянину?
- Кажется... да.
- Нет, наверное да. Так зайди же к ним, позови генерала Ивана
Демьяныча.
Висленев оборотился к сестре и сморщился.
- Что такое? - проговорила Лариса.
- Так, знаешь, там доносом пахнет, - отвечал Висленев.
Лариса вспыхнула и нетерпеливо сказала:
- Полно, пожалуйста: мы об этом никогда не говорим и не знаем; а
Александрина... такая прекрасная женщина...
- Но дело-то в том, что если вы чего не знаете, то я это знаю! -
говорил смеясь, Висленев. - Знаю, дружок, Ларушка, все знаю, даже и то,
какая прекрасная женщина эта Александра Ивановна.
Лариса промолчала.
- Да, сестра, - говорил он, наклонив к Ларисе голову и приподняв на
виске волосы, - здесь тоже в мои тридцать лет есть серебряные нити, и их
выпряла эта прекрасная белая ручка этой прекрасной Александры Ивановны...
Так уж предоставь мне лучше вас знать эту Александру Ивановну, - заключил
он, ударяя себя пальцем в грудь, и затем еще раз сжал сестрину руку и уехал.
Лариса глядела ему вслед. "Все тот же самый! - подумала она, - даже
десять раз повторяет, что ему тридцать лет, когда ему уж тридцать пятый!
Бедный, бедный человек!"
Она вздохнула и пошла распорядиться своим хозяйством и туалетом к
встрече приезжего гостя,
Глава пятая
На все ноги кован
Павел Николаевич Горданов, которого Висленев назвал "сиротою", не
терпел никаких недостатков в своем временном помещении. Древняя худая слава
губернских пристанищ для проезжающих теперь уже почти повсеместно
напраслина. В большинстве сколько-нибудь заметных русских городов почти
всегда можно найти не только чистый номер, но даже можно получить целый
"ложемент", в котором вполне удобно задать обед на десять человек и вечерок
на несколько карточных столов.
Такой ложемент из трех комнат с передней и ванной, и с особым ходом из
особых сеней занял и Павел Николаевич Горданов. С него спросили за это
десять рублей в сутки, - он не поторговался и взял помещение. Эта щедрость
сразу дала Горданову вес и приобрела ему почтение хозяина и слуг.
Павел Николаевич на первых же порах объявил, что он будет жить здесь не
менее двух месяцев, договорил себе у содержателя гостиницы особого слугу,
самого представительного и расторопного изо всего гостиничного штата, лучший
экипаж с кучером и парою лошадей, - одним словом, сразу стал не на
обыкновенную ногу дюжинного проезжающего, а был редким и дорогим гостем. Его
огромные юфтовые чемоданы, строченные цветным шелком и изукрашенные
нейзильберными винтами и бляхами с именем Горданова; его гардероб, обширный
как у актрисы, батистовое белье, громадные портфели и несессеры, над
разбором которых отряженный ему слуга хлопотал целый час, проведенный
Висленевым у сестры, все это увеличивало обаяние, произведенное приезжим.
Через час после своего приезда Павел Николаевич, освежившись в
прохладной ванне, сидел в одном белье пред дорожным зеркалом в серебряной
раме и чистил костяным копьецом ногти.
Горданов вообще чел
- Она очень умная и приятная женщина.
- Ну, мне она вовсе не приятная, - пробурчал Висленев, обтягивая
воротник рубашки.
- А неприятна, так и не надо, но только как бы она сама не заехала.
- Будет предосадно.
- И еще вот что, Жозеф: ты позвал вечером Синтянину?
- Кажется... да.
- Нет, наверное да. Так зайди же к ним, позови генерала Ивана
Демьяныча.
Висленев оборотился к сестре и сморщился.
- Что такое? - проговорила Лариса.
- Так, знаешь, там доносом пахнет, - отвечал Висленев.
Лариса вспыхнула и нетерпеливо сказала:
- Полно, пожалуйста: мы об этом никогда не говорим и не знаем; а
Александрина... такая прекрасная женщина...
- Но дело-то в том, что если вы чего не знаете, то я это знаю! -
говорил смеясь, Висленев. - Знаю, дружок, Ларушка, все знаю, даже и то,
какая прекрасная женщина эта Александра Ивановна.
Лариса промолчала.
- Да, сестра, - говорил он, наклонив к Ларисе голову и приподняв на
виске волосы, - здесь тоже в мои тридцать лет есть серебряные нити, и их
выпряла эта прекрасная белая ручка этой прекрасной Александры Ивановны...
Так уж предоставь мне лучше вас знать эту Александру Ивановну, - заключил
он, ударяя себя пальцем в грудь, и затем еще раз сжал сестрину руку и уехал.
Лариса глядела ему вслед. "Все тот же самый! - подумала она, - даже
десять раз повторяет, что ему тридцать лет, когда ему уж тридцать пятый!
Бедный, бедный человек!"
Она вздохнула и пошла распорядиться своим хозяйством и туалетом к
встрече приезжего гостя,
Глава пятая
На все ноги кован
Павел Николаевич Горданов, которого Висленев назвал "сиротою", не
терпел никаких недостатков в своем временном помещении. Древняя худая слава
губернских пристанищ для проезжающих теперь уже почти повсеместно
напраслина. В большинстве сколько-нибудь заметных русских городов почти
всегда можно найти не только чистый номер, но даже можно получить целый
"ложемент", в котором вполне удобно задать обед на десять человек и вечерок
на несколько карточных столов.
Такой ложемент из трех комнат с передней и ванной, и с особым ходом из
особых сеней занял и Павел Николаевич Горданов. С него спросили за это
десять рублей в сутки, - он не поторговался и взял помещение. Эта щедрость
сразу дала Горданову вес и приобрела ему почтение хозяина и слуг.
Павел Николаевич на первых же порах объявил, что он будет жить здесь не
менее двух месяцев, договорил себе у содержателя гостиницы особого слугу,
самого представительного и расторопного изо всего гостиничного штата, лучший
экипаж с кучером и парою лошадей, - одним словом, сразу стал не на
обыкновенную ногу дюжинного проезжающего, а был редким и дорогим гостем. Его
огромные юфтовые чемоданы, строченные цветным шелком и изукрашенные
нейзильберными винтами и бляхами с именем Горданова; его гардероб, обширный
как у актрисы, батистовое белье, громадные портфели и несессеры, над
разбором которых отряженный ему слуга хлопотал целый час, проведенный
Висленевым у сестры, все это увеличивало обаяние, произведенное приезжим.
Через час после своего приезда Павел Николаевич, освежившись в
прохладной ванне, сидел в одном белье пред дорожным зеркалом в серебряной
раме и чистил костяным копьецом ногти.
Горданов вообще чел