т, - заметила жена.
Висленев подал руку Катерине Астафьевне.
- Вас, тетушка, я думаю, можно и поцеловать?
- Если тебе, милый друг, не противно, сделай милость, поцелуемся.
Висленев и Катерина Астафьевна три раза поцеловались.
- Вы переменились, но немного.
- Как видишь, все толстею.
Иосаф Платонович обернулся к Подозерову, протянул и ему руку, и приняв
серьезную мину, посмотрел на него молча ласковым, снисходительным взглядом.
- Вы много изменились, - сказал Висленев, удерживая его руку в своей
руке.
- Да, все стареем, - отвечал Подозеров.
- "Стареем"! Рано бы еще стареть-то!
- Ну нет, пожалуй, и пора.
- Вот и пора! чуть стукнет тридцать лет, как мы уж и считаем, что мы
стареем. Вам ведь, я думаю, лет тридцать пять, не больше?
- Мне тридцать два.
- Изволите ли видеть, век какой! Вон у вас уже виски седые. А у меня
будет к вам просьба.
- Очень рад служить.
- То есть еще и не своя, а приятеля моего, с которым я приехал, Павла
Николаевича Горданова: с ним по лености его стряслось что-то такое вопиющее.
Он черт знает что с собой наделал: он, знаете, пока шли все эти пертурбации,
нигилистничанье и всякая штука, он за глаза надавал мужикам самые глупые
согласия на поземельные разверстки, и так разверстался, что имение теперь
гроша не стоит. Вы ведь, надеюсь, не принадлежите к числу тех, для которых
лапоть всегда прав пред ботинком?
- Решительно не принадлежу.
- Вы за крупное землевладение?
- Ни за крупное, ни за дробное, а за законное, - отвечал Подозеров.
- Ну в таком случае вы наша опора! Вы позволите нам побывать у вас на
днях?
- Сделайте милость, я дома каждое утро до одиннадцати часов.
- Впрочем... сестра! - обратился Висленев к Ларисе, удерживая в своей
руке руку Подозерова, - теперь всего ведь семь часов, не позволишь ли
попросить тебя велеть приготовить что-нибудь часам к одиннадцати?
- Охотно, брат, охотно.
В это время они прошли весь сад и стояли у террасы.
- Право, - продолжал Висленев, - что-нибудь такое, что Бог послал, что
напомнило бы святой обычай старины. Можно? Лариса кивнула в знак согласия
головою:
- Я очень рада.
- Так вот, Андрей Иваныч, - отнесся Висленев к Подозерову, - теперь
часочек я приберусь, сделаю кое-как мой туалет, отправлюсь и привезу с собой
моего приятеля, - он тут сирота, а к десяти часам позвольте вас просить
прийти побеседовать, вспомнить старину и выпить рюмку вина за упокой
прошлого и за многие лета грядущего.
- От таких приглашений, Иосаф Платонович, не отказываются; - отвечал
Подозеров.
- Вашу руку! - и Висленев, взяв руку Подозерова, крепко сжал ее в своей
руке и сказал: "До свидания".
Всем остальным гостям он поклонился общим поклоном и тоже от всех взял
слово вечером прийти к Ларисе на ужин.
Гости ушли.
Висленев, взойдя с сестрою и теткою в дом, направился прямо в свой
кабинет, где еще раз умылся и переоделся, прихлебывая наскоро поданный ему
сюда чай, - и послал за извозчиком.
- Брат! - сказала ему Лариса, когда он вышел в зал и оправлялся перед
большим зеркалом, - не дать ли знать Бодростиной, что ты приехал?
- Кому это? Глафире Васильевне?
- Да.
- Что ты это! Зачем?
- Да, может быть, и она захотела бы приехать?
- Бог с ней совсем!
- За что же это?
- Да так; на что она
Висленев подал руку Катерине Астафьевне.
- Вас, тетушка, я думаю, можно и поцеловать?
- Если тебе, милый друг, не противно, сделай милость, поцелуемся.
Висленев и Катерина Астафьевна три раза поцеловались.
- Вы переменились, но немного.
- Как видишь, все толстею.
Иосаф Платонович обернулся к Подозерову, протянул и ему руку, и приняв
серьезную мину, посмотрел на него молча ласковым, снисходительным взглядом.
- Вы много изменились, - сказал Висленев, удерживая его руку в своей
руке.
- Да, все стареем, - отвечал Подозеров.
- "Стареем"! Рано бы еще стареть-то!
- Ну нет, пожалуй, и пора.
- Вот и пора! чуть стукнет тридцать лет, как мы уж и считаем, что мы
стареем. Вам ведь, я думаю, лет тридцать пять, не больше?
- Мне тридцать два.
- Изволите ли видеть, век какой! Вон у вас уже виски седые. А у меня
будет к вам просьба.
- Очень рад служить.
- То есть еще и не своя, а приятеля моего, с которым я приехал, Павла
Николаевича Горданова: с ним по лености его стряслось что-то такое вопиющее.
Он черт знает что с собой наделал: он, знаете, пока шли все эти пертурбации,
нигилистничанье и всякая штука, он за глаза надавал мужикам самые глупые
согласия на поземельные разверстки, и так разверстался, что имение теперь
гроша не стоит. Вы ведь, надеюсь, не принадлежите к числу тех, для которых
лапоть всегда прав пред ботинком?
- Решительно не принадлежу.
- Вы за крупное землевладение?
- Ни за крупное, ни за дробное, а за законное, - отвечал Подозеров.
- Ну в таком случае вы наша опора! Вы позволите нам побывать у вас на
днях?
- Сделайте милость, я дома каждое утро до одиннадцати часов.
- Впрочем... сестра! - обратился Висленев к Ларисе, удерживая в своей
руке руку Подозерова, - теперь всего ведь семь часов, не позволишь ли
попросить тебя велеть приготовить что-нибудь часам к одиннадцати?
- Охотно, брат, охотно.
В это время они прошли весь сад и стояли у террасы.
- Право, - продолжал Висленев, - что-нибудь такое, что Бог послал, что
напомнило бы святой обычай старины. Можно? Лариса кивнула в знак согласия
головою:
- Я очень рада.
- Так вот, Андрей Иваныч, - отнесся Висленев к Подозерову, - теперь
часочек я приберусь, сделаю кое-как мой туалет, отправлюсь и привезу с собой
моего приятеля, - он тут сирота, а к десяти часам позвольте вас просить
прийти побеседовать, вспомнить старину и выпить рюмку вина за упокой
прошлого и за многие лета грядущего.
- От таких приглашений, Иосаф Платонович, не отказываются; - отвечал
Подозеров.
- Вашу руку! - и Висленев, взяв руку Подозерова, крепко сжал ее в своей
руке и сказал: "До свидания".
Всем остальным гостям он поклонился общим поклоном и тоже от всех взял
слово вечером прийти к Ларисе на ужин.
Гости ушли.
Висленев, взойдя с сестрою и теткою в дом, направился прямо в свой
кабинет, где еще раз умылся и переоделся, прихлебывая наскоро поданный ему
сюда чай, - и послал за извозчиком.
- Брат! - сказала ему Лариса, когда он вышел в зал и оправлялся перед
большим зеркалом, - не дать ли знать Бодростиной, что ты приехал?
- Кому это? Глафире Васильевне?
- Да.
- Что ты это! Зачем?
- Да, может быть, и она захотела бы приехать?
- Бог с ней совсем!
- За что же это?
- Да так; на что она