то покажет ваше беспристрастие и готовность
все принести в жертву общественной пользе, а она будет устранена от
наследства.
Хозяйка смотрела на гостью околдованным взглядом. Дело соображено было
верно, но в душе у старухи что-то болталось туда и сюда, и она опять
покрутила бумажку и шепнула:
- Не знаю... Дайте подумать. Я спрошу батюшку.
- Конечно, его и спросите.
- Хорошо, я спрошу.
7
В это время распахнулась дверь, и вошел седой, бодрый и кругленький
генерал с ученым значком и с веселыми серыми проницательными глазами на
большом гладком лице, способном принимать разнообразные выражения.
Это и был брат Захар.
Хозяйка протянула ему руку и сказала:
- Ты очень легок на помине; мы сейчас о тебе говорили.
- За что же именно? - спросил генерал, садясь и довольно сухо
здороваясь с гостьей.
- Как _за что_? Просто о тебе говорили.
- У нас просто о людях никогда не говорят, а всегда их за что-нибудь
ругают.
- Но бывают и исключения.
- Два только: это pere Jean и pere Onthon (*29).
- Ты настаиваешь на том, что это надо произносить не Antoine, а Onthon?
- Так произносят те, которые на этот счет больше меня знают и теплее
моего веруют. Я сам ведь в вере слаб.
- Это стыдно.
- Что ж делать, когда ничего не верится?
- Это огорчало нашу мать.
- Помню и повиновался, а притворяться не мог. Она, бывало, скажет:
"Ангел-хранитель с тобою", - и я всюду ходил с ангелом-хранителем, вот и
все!
- Олимпия приехала.
- Мне всегда казалось, что ее зовут Олимпиада. Впрочем, я ею особенно
не интересуюсь.
- У нее много новостей, и некоторые касаются тебя. Твоя дочь, графиня
Нина, беременна.
- Да, да! Разбойница, наверное, осуществляет "Волшебное дерево" из
Боккаччио (*30). Я, однако, выпью сегодня бутылку шампанского и пошлю
поздравительную телеграмму графу. Кстати, я встретил на днях одного
товарища моего зятя и узнал, что он старше меня всего только на
четырнадцать лет.
- Какие же подробности об их житье?
- Я ничего не знаю.
- Ты разве не был еще у Олимпии?
- Я? Нет, мой ангел-хранитель меня туда не завел. Я видел, что какая-то
дама мчалась в коляске, и перед нею у кучера над турнюром сзади часы. Я
подумал: что это еще за пошлая баба тут появилась? И вдруг догадался, что
это она. А она сразу же устроила мне неприятность: я хотел от нее спастись
и прямо попал навстречу еврею, которому должен чертову пропасть.
- Бедный Захарик!
- Но слава богу, что мой хранитель бдел надо мной и что это случилось
против собора: я сейчас же бросился в церковь и стал к амвону, а жид
оробел и не пошел дальше дверей. Но только какие теперь в церквах
удивительно неудобные правила! Представь, они открывают всего только одну
дверь, а другие закрыты. Для чего закрывать? В Париже все храмы весь день
открыты.
- У нас, друг мой, часто крадут... Было несколько краж.
- Какие проказники! А я через это, вообразите, несколько молебнов
подряд отстоял, но жида все-таки надул. Он ждал меня у общей двери, а я с
знакомым батюшкой утек через святой алтарь и, кстати, встретил Лиду. Она
была расстроена, и я, чтоб ее развеселить, все рассказал ей, как попался
Олимпии, а потом жидам и, наконец, насилу спасся через храм убежища. Она
развеселилась и зашла со мною выпить чашку шоколаду.
- Это ты старался ее утешить? Что за милый дядя!
все принести в жертву общественной пользе, а она будет устранена от
наследства.
Хозяйка смотрела на гостью околдованным взглядом. Дело соображено было
верно, но в душе у старухи что-то болталось туда и сюда, и она опять
покрутила бумажку и шепнула:
- Не знаю... Дайте подумать. Я спрошу батюшку.
- Конечно, его и спросите.
- Хорошо, я спрошу.
7
В это время распахнулась дверь, и вошел седой, бодрый и кругленький
генерал с ученым значком и с веселыми серыми проницательными глазами на
большом гладком лице, способном принимать разнообразные выражения.
Это и был брат Захар.
Хозяйка протянула ему руку и сказала:
- Ты очень легок на помине; мы сейчас о тебе говорили.
- За что же именно? - спросил генерал, садясь и довольно сухо
здороваясь с гостьей.
- Как _за что_? Просто о тебе говорили.
- У нас просто о людях никогда не говорят, а всегда их за что-нибудь
ругают.
- Но бывают и исключения.
- Два только: это pere Jean и pere Onthon (*29).
- Ты настаиваешь на том, что это надо произносить не Antoine, а Onthon?
- Так произносят те, которые на этот счет больше меня знают и теплее
моего веруют. Я сам ведь в вере слаб.
- Это стыдно.
- Что ж делать, когда ничего не верится?
- Это огорчало нашу мать.
- Помню и повиновался, а притворяться не мог. Она, бывало, скажет:
"Ангел-хранитель с тобою", - и я всюду ходил с ангелом-хранителем, вот и
все!
- Олимпия приехала.
- Мне всегда казалось, что ее зовут Олимпиада. Впрочем, я ею особенно
не интересуюсь.
- У нее много новостей, и некоторые касаются тебя. Твоя дочь, графиня
Нина, беременна.
- Да, да! Разбойница, наверное, осуществляет "Волшебное дерево" из
Боккаччио (*30). Я, однако, выпью сегодня бутылку шампанского и пошлю
поздравительную телеграмму графу. Кстати, я встретил на днях одного
товарища моего зятя и узнал, что он старше меня всего только на
четырнадцать лет.
- Какие же подробности об их житье?
- Я ничего не знаю.
- Ты разве не был еще у Олимпии?
- Я? Нет, мой ангел-хранитель меня туда не завел. Я видел, что какая-то
дама мчалась в коляске, и перед нею у кучера над турнюром сзади часы. Я
подумал: что это еще за пошлая баба тут появилась? И вдруг догадался, что
это она. А она сразу же устроила мне неприятность: я хотел от нее спастись
и прямо попал навстречу еврею, которому должен чертову пропасть.
- Бедный Захарик!
- Но слава богу, что мой хранитель бдел надо мной и что это случилось
против собора: я сейчас же бросился в церковь и стал к амвону, а жид
оробел и не пошел дальше дверей. Но только какие теперь в церквах
удивительно неудобные правила! Представь, они открывают всего только одну
дверь, а другие закрыты. Для чего закрывать? В Париже все храмы весь день
открыты.
- У нас, друг мой, часто крадут... Было несколько краж.
- Какие проказники! А я через это, вообразите, несколько молебнов
подряд отстоял, но жида все-таки надул. Он ждал меня у общей двери, а я с
знакомым батюшкой утек через святой алтарь и, кстати, встретил Лиду. Она
была расстроена, и я, чтоб ее развеселить, все рассказал ей, как попался
Олимпии, а потом жидам и, наконец, насилу спасся через храм убежища. Она
развеселилась и зашла со мною выпить чашку шоколаду.
- Это ты старался ее утешить? Что за милый дядя!